Ш у р а. А он тут переживал.
В а л я. Кто это он?
Ш у р а. Капитан.
В а л я. Это почему же?
Ш у р а. Не знаю. Может, ты знаешь?
В а л я. Нет. (Пауза.) Все ты врешь, Шурка.
Ш у р а. Ей-богу.
В а л я. Ой, холодно. (Поеживается.) Вот даже в полушубке, а все-таки холодно. А знаешь, Шура, я думаю, наверно, мне скоро опять идти.
Ш у р а. Да ну?
В а л я. Наверно.
Ш у р а. Неужели капитан тебя опять пошлет? Я просилась, а он не велит. Почему?
В а л я. Потому что я здешняя. А ты нездешняя.
Ш у р а. Опять тебя. А сам переживает. (Пауза.) Я на него иногда гляжу, а у него глаза озорные, даже страшно. Он, наверно, до войны озорник был. Беда для баб.
В а л я. Он некрасивый.
Ш у р а. Это ничего, что некрасивый. А все равно, озорник был, я знаю. А сейчас притих. Он что тебе, не нравится?
В а л я. Нет.
Ш у р а. А когда понравится?
В а л я. После войны.
Ш у р а. А война, она знаешь, какая будет?
В а л я. Какая?
Ш у р а. А вдруг длинная-предлинная. Нельзя после войны. Не скоро.
В а л я. Ничего, я терпеливая.
Ш у р а. А я нет.
Молчание. Входят И л ь и н и К о з л о в с к и й, одетый в рваное штатское платье.
И л ь и н. Где капитан?
В а л я. В той комнате.
И л ь и н (Козловскому). Садитесь. Замерзли? Водки хотите?
К о з л о в с к и й. Не откажусь.
И л ь и н. Шура, налей водки товарищу.
Шура наливает в жестяную пружку водки. Козловский пьет.