Предложение разведывательного отдела разрослось в иностранном отделе в проект, по которому правительство непосредственно сформировало делегацию ведущих сионистских деятелей — Исраэля Зангвила, Исраэля Коэна, Хаима Вейцмана и Жаботинского — для визита в Россию с целью убедить русских евреев в необходимости их поддержки войны, поскольку еврейские чаяния относительно Палестины могут осуществиться только после поражения Германии. Это предложение было телеграфировано в Петроград послу Бьюкенену. Телеграмма содержала существенное дополнение. Процитировав вывод Жаботинского, что"…одним из лучших способов борьбы с еврейской пацифистской и социалистической пропагандой в России будет поддержка еврейских национальных устремлений в Палестине", отправитель продолжает: "Вопрос о сионизме очень сложен, но мне хотелось бы, для начала, выяснить Ваше мнение: поможет ли улучшить внутреннюю обстановку и международное положение России заявление союзников о поддержке еврейских национальных устремлений?"
Таким образом, иностранный отдел впервые высказался за идею просионистской декларации, как того добивались Жаботинский и Вейцман. Обеспокоенность русской склонностью к пораженчеству и вера, что еврейское национальное сознание достаточно сильно, привели бы к тому, что в случае согласия Бьюкенена декларация Бальфура была бы принята на полгода раньше.
Он же активно воспротивился. Он не разделял веры в энтузиазм евреев России по отношению к сионизму и выразил сомнение в эффективности постановлений в поддержку еврейских национальных устремлений.
Марк Сайкс, находившийся тогда в Египте, следил за развитием событий. Он был вне себя от гнева по прочтении бьюкененовского ответа. Аарон Аронсон, присутствовавший при этом, заметил в дневнике: "Сайкс рвал на себе волосы от бьюкененовской глупости".
Грэхему Сайкс сообщил телеграммой:
"Я придерживаюсь мнения, что британское посольство в Петрограде не способно установить ни того, каковы убеждения российских евреев, ни их возможного воздействия на пацифистов, находящихся под еврейским влиянием. Любые расследования по этому поводу, исходящие из посольства, могут пробудить только страхи и подозрения, и выводы, совершенно противоположные фактам.
Наведение справок в отношении сионистов можно с безопасностью вести лишь через М. Соколова, д-ра Вейцмана, В. Жаботинского.
Единственно верный канал — от еврея к еврею, и даже при этом к вопросу следует подходить с величайшей деликатностью и осторожностью"[352].
Но Сесиль и его заместители не хотели действовать через голову собственных послов. Предложение было отвергнуто даже раньше, чем стало известно, что Жаботинский в любом случае не собирается ехать в Россию.
Воззвание к Ллойд Джорджу ускорить формирование легиона было не единственной целью письма от 29 апреля. В нем содержалась энергичная аргументация и по другому вопросу, преследовавшему идею легиона с момента зачатия и служившему основным доводом сионистов и прочих его противников — будто любой шаг в сторону еврейского участия в войне против Турции приведет к жестоким мерам турецких властей против еврейской общины в Палестине. Контрдоводы Жаботинского не помогли предотвратить суровую критику его действий в еврейской прессе в странах Антанты.
Теперь же он вдруг обнаружил опасения турецкого возмездия, исходившие из совершенно неожиданного источника, — его соратник Хаим Вейцман высказал их не кому иному, как премьер-министру. Поэтому письмо Жаботинского имело продолжение:
"Доктор Вейцман поднял с вами вопрос о риске резни в Палестине. Я высоко ценю мнение д-ра Вейцмана, но не согласен с ним по этому вопросу. Значительно больше причин (если они имеют значение вообще) было для подобных опасений во время формирования — у самых ворот в Палестину — Сионского корпуса погонщиков мулов из беженцев, всего лишь за несколько недель до этого покинувших Яффо, и в период, когда арабов еще не вынудили к открытой враждебности к Турции казни в Сирии в 1916-м. И несмотря на все это, резни не было.
С тех пор вопрос легиона поднимался сто раз, до бесконечности обсуждался во всех турецких газетах и потерял всю свежесть и остроту как повод для погромов".
И Жаботинский продолжает объяснение моральной проблемы, с которой он вынужден был бороться постоянно. Столкновение мировоззренческих принципов (которые многие относили за счет его goyishe kop[353]) с врожденным — и потому простительным — комплексом неуверенности и опасений, присущим стольким его современникам:
"Помимо этого, я не согласен с самим утверждением, что вся сфера действий преследуемого народа, особенно в такой момент, должна быть ограничена, определяясь страхом за судьбу маленькой группы собратьев по вере. Использование угрозы погромов как наказание за участие в революции было излюбленной тактикой старого российского правительства; я с радостью припоминаю, что русских евреев это не остановило, что они не поддались шантажистам. Я убежден, что так же мыслят и наши соплеменники в Палестине. Они осознавали опасность, связанную с пребыванием в поселениях после начала войны; они остались там не для охраны имущества или деловых интересов, но чтобы удержать сторожевой пост; они находятся, так сказать, на линии огня — не менее сознательно, чем любой другой боец-доброволец. Если случится что-либо, их жертва не будет бесцельной, она послужит сионистскому идеалу так же, как потери Еврейского легиона, а может быть, и больше.
С другой стороны, и признав угрозу погромов, я не вижу пользы в промедлении.
Наши колонии простираются на север вплоть до широты Сидона. Даже после взятия Иерусалима основная их часть останется на вражеской территории. В таком случае, когда же представится удобный момент для формирования легиона? Разве что после полного завоевания Святой Земли, но тогда эта идея превратится в фарс. C'est à prendre ou à laisser. Если замысел хорош, его следует воплотить в жизнь без промедления.
Я смею надеяться, что буду прощен за столь неформальное обращение и обширность письма"[354].
По странному совпадению, не прошло и недели с момента отправки его письма, как произошли события, по существу опровергнувшие довод о
турецкой мести в случае агитации за легион. Так же, как и в 1914 году, турки не ждали предлога для преследований, да и не нуждались в нем.
В начале мая до Лондона дошли известия о жестоком изгнании всех евреев из Яффо и Тель-Авива. Их имущество было разграблено мусульманскими бандами. Среди жертв набега были повешенные за оказание сопротивления, убитые грабителями. Несколько сот евреев были изгнаны из Иерусалима. Турецкий губернатор Джемаль-паша не делал секрета из причины погрома: ею стало начало британских военных действий в Палестине. В Яффо он заявил, что радость евреев по поводу наступления англичан будет недолговечной, поскольку им уготована участь, постигшая армян во время массовой резни 1914–1915 годов[355].
Вейцман, сожалея о своих негативных ремарках в беседе с Ллойд Джорджем, тут же пошел на попятный. Он заявил секретарю премьера Филиппу Керру, что в свете недавних событий в Палестине оппозиция плану легиона, продемонстрированная в еврейских кулуарах в прошлом, теперь исчезла, и план получит поддержку всех видных евреев[356].
Как оказалось, он был слишком оптимистичен.
Его сионистские коллеги реагировали странно. Записи в дневнике Шмуэля Толковского, члена консультативной группы при дипломатической деятельности Вейцмана и Соколова, представляют последовательную картину дебатов того периода. Поскольку большая часть работы этой группы осуществлялась неофициально, Жаботинский иногда присутствовал на заседаниях во время своих визитов в Лондон. Сам Толковский, как и остальные, за исключением Вейцмана и Джозефа Кауэна, был убежденным противником идеи легиона, ужасался, что Жаботинский действовал наперекор решению, принятому сионистским движением, и его записи о Жаботинском часто недружелюбны.
В день прибытия телеграммы из Каира с извещением об ошеломляющих событиях в Палестине Толковский, Симон Маркс и Джозеф Кауэн, будучи на заседании в доме Вейцмана, пришли к соглашению, что формирование легиона является верной реакцией. Участники совещания, состоявшегося в тот же день в доме давнего противника идеи легиона Ахад ха-'Ама (Толковский и несколько других членов его группы), пришли к такому же заключению. Более того, они приняли решение запросить у судьи Брандайза, видного американского сионистского деятеля, информацию о возможностях мобилизовать хотя бы 40–50 тысяч волонтеров в Америке.
Но одновременно с этим они постановили не проводить в Англии кампанию в поддержку легиона. На следующий день Вейцман известил об этом Жаботинского, приехавшего в Лондон, и — как признается Толковский в дневнике — Жаботинского известие не обрадовало. При встрече в доме Вейцмана Толковский попытался убедить его, что он обязан действовать в соответствии с этим решением: не вести никакой агитации за свой план и избегать каких-либо упоминаний о нем. В придачу он предупредил Жаботинского, что нарушение принятого решения повлечет за собой "страшную ответственность за агитацию, могущую привести к резне в Палестине"[357].
Реакцию Жаботинского на свое абсурдное требование он не описывает. В течение двух лет этот самый Жаботинский переворачивал горы для воплощения в жизнь идеи Еврейского легиона — исторической вехи в деле освобождения Палестины. Он и его соратники публиковали об этом бесчисленные статьи на русском, идише и английском. Редакционные статьи в их поддержку появились в наиболее влиятельных английских газетах — "Таймс" и "Манчестер Гардиан" — и в двух еженедельниках из самых значительных — "Нэйшн" и "Джуиш Кроникл". Его план широко обсуждался и в Соединенных Штатах. Всему свету о нем было известно, но от турок надо было теперь держать его в секрете.
На протяжении всех этих месяцев большинство сионистского руководства действовало против его плана, настаивая, что турецкие власти могут зловеще отыграться на палестинских евреях, — и Жаботинскому приходилось опровергать эту уверенность. Теперь же его доводы неожиданно оправдались. Джемаль-паша развязал-таки зверское нападение на евреев, но при этом заявил, что предпринял его в отместку за наступление Британской армии. О легионе даже не упомянул.
Когда же мрачные предсказания о последствиях агитации за легион оказались несостоятельны, а турецкие власти показали свое лицо и подтвердили, что представляют собой постоянную опасность для еврейской общины Палестины независимо от "пролегионистской" деятельности, — сионистское руководство пытается заставить Жаботинского отказаться от борьбы и, невзирая на теперь уже известные факты, предупреждает его о личной ответственности за нападение на еврейскую общину.
Чтобы сполна продемонстрировать путаницу в своем мышлении, они же выступили с заявлением, что теперь, после турецких зверств, они тоже на стороне Еврейского легиона. Нетрудно догадаться, почему Толковский не описал реакцию Жаботинского: тот наверняка лишился дара речи.
[352] Папка Военного министерства, Керр к Криди, 5 мая 1917 года.
[353] С. Толковский. Политические дневники, стр. 62–66.
[354] "Слово о полку", стр. 142.
[355] Аронсон. Дневники, стр. 254, 275–276.
[356] Следмиер. "Документы", цитата по Фридману, стр. 187; Ормсби-Гор к Сайксу, 8 мая 1917 года.
[357] Жаботинский к Грэхему, 6 мая 1917 года.