— Полковник Паунол, — сказал я, — очень доволен их успехами в строю, в службе и в штыковом бою, а кроме того, все вместе они говорят на четырнадцати языках, и это понадобится.
— В жизни не предполагал, — рассмеялся министр, — что есть на свете четырнадцать языков.
Рассмеялся и Трумпельдор. Мне при генерале смеяться не полагалось, и я доложил очень серьезно:
— Так точно, милорд, есть. А чтобы сговориться с евреями, и этого недостаточно.
— Ладно, — сказал министр. — Очень вам благодарен, господа. Относительно имени нового полка, полковой кокарды и всего прочего с вами договорится генерал Геддес, директор отдела вербовки. Он вас вызовет.
Мы откланялись и ушли"[348].
По возвращении в свой полк он рассказал о свидании своему командующему: Паунол заверил Жаботинского, что событие это было "неслыханным нарушением всех традиций британского Военного министерства". Он высказал готовность "дать руку на отсечение, что с тех пор, как существует английская армия, еще никогда не бывало такого происшествия с рядовым".
Жаботинский описывает и заключительный комический поворот во всей этой истории. "Но не хотят бессмертные боги, чтобы возгордился человек, даже после побитого рекорда. Мне об этом в то же утро очень нелюбезно напомнила действительность. Помню, солдаты ушли на учение, а я остался в бараке, потому что за мной числился еще день отпуска. Как раз накануне, в мое отсутствие, пришли первые экземпляры той самой моей книги "Турция и война", где, как дважды два четыре, было доказано, как и почему надо Турцию разделить и кому что достанется; страшно мне понравился красный коленкоровый переплет, и я даже погладил его, словно мать головку первого ребенка, и размечтался чрезвычайно оптимистически о судьбе этого детища, о влиянии, которое книга обязательно окажет на военных специалистов, посрамив окончательно "западную" школу Китченера и утвердив победу "восточной" школы Ллойд Джорджа Вдруг в барак влетел, предшествуемый запыхавшимся сержантом юный рыжий подпоручик: дежурный офицер на утренней ревизии. Я встал. Он орлиным оком окинул окна, почему-то закрытые, нахмурился и сказал:
— Эй вы там, рядовой в очках, открыть!
— Которое, сэр? — спросил я.
— Все, болван этакий (you bloody fool), — изрек он и проследовал дальше"[349].
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
ПИСЬМО Жаботинского от 20 апреля привело к далеко идущим последствиям в министерстве иностранных дел. Сам Бальфур был в США для обсуждения результатов их вступления в войну, и лорд Сесиль просил Грэхема отправить копию в армейский совет с рекомендаций "сообщить г-ну Жаботинскому, что британские военные власти готовы следовать предложенному плану и что все последующие сообщения надлежит направлять непосредственно в Военное министерство"[350].
Это предписание являлось, естественно, не более чем издевкой над армейским советом. Сесиль и Грэхем знали о предшествующем свидании Жаботинского и Трумпельдора с секретарем Военного министерства и прекрасно понимали, что армейский совет тоже о нем осведомлен.
Лорд Дерби отправил решительную докладную Ллойд Джорджу, сообщая о встрече с Жаботинским и призывая к скорейшему формированию легиона:
"Меня проинформировали, что многие из кандидатов сражались на русском фронте, что они отличаются дисциплиной и способностями.
Невозможно, конечно, предсказать, насколько важен будет их вклад в качестве боевой единицы, но формирование их подразделений весьма рекомендуется по политическим соображениям, в первую очередь потому, что несколько ослабит раздражение в лондонском Ист-Энде среди христианского населения, вынужденно исполняющего воинскую повинность; кроме того, это послужит добрым примером, который может иметь весьма благоприятные последствия в самой России"[351].
Жаботинский тем временем был снова встревожен отсутствием новостей. Он, вероятно, знал о письме Грэхема армейскому совету, но спустя пять дней отправил из военного лагеря пространное рукописное послание самому Ллойд Джорджу.
Он напомнил, что с момента свидания с лордом Дерби прошло три недели. С тех пор, не считая приказа использовать людей из еврейского подразделения в качестве помощников инструкторов для будущего набора, ничего предпринято не было. Он писал:
"Я уверен, что потерянное время дорого, поскольку это момент, когда впечатления от перемен в России, вступления Америки в войну и наступления в Палестине еще свежи и положительны.
В такой момент призыв вступить в Еврейский легион [для борьбы] за Палестину будет встречен с неугасшим энтузиазмом и здесь, и в России, и в Штатах; само по себе это существенная политическая победа, даже если энтузиазм не всегда равнозначен вербовке. Но когда эхо великих событий в России и Америке, как и все на свете, затихнет, а Палестинская кампания превратится в окопную войну, — что весьма возможно, — этот энтузиазм разбавится спорами, доводами "за и против" и т. д.
Я думаю, что и переговоры с Россией по вопросу временных жителей ускорились бы, если бы был объявлен план Еврейского легиона. В России расползаются всякого рода ядовитые слухи о британских намерениях относительно русских эмигрантов. В случае заявления, и не только внутри-правительственного, но и публичного, все подозрения (которые, по моему убеждению, Временное правительство принимает в расчет, хоть и не разделяет) перевесит существенная поддержка продуманному военному применению иностранных подданных в Англии. Если нам будет разрешено немедленно начать публичную пропаганду, велики шансы на усиление тенденции в поддержку войны до победы, поскольку большинство по-прежнему колеблется. Стоит ли отпускать им время на укрепление тенденции за мир любой ценой, а затем начинать кампанию в ухудшенной позиции?"
Тем временем письмо к Бальфуру от 20 апреля послужило толчком к еще одному правительственному начинанию. Анализ русской ситуации произвел особенно сильное впечатление на официальных лиц, имевших дело с последствиями русской революции. Разведывательный отдел предложил отправить Жаботинского в Россию для организации кампании в интересах легиона и войны до победного конца. Ради этого он получил бы отпуск из армии или был бы переведен под русское командование. Одновременно его настигла телеграмма от друзей в Петрограде с призывом вернуться в Россию. Приглашение было не от сионистского руководства, оставшегося при прежних взглядах и не отменившего бойкот замыслу легиона, но от активной и убедительной оппозиции, включавшей Меира Гроссмана, который вернулся в Россию и стал редактором газеты, и Иосифа Шехтмана: они считали, что "сильное и успешное движение" может быть сформировано.
Их доводы были продуманы: объектом Жаботинского стала бы не инертная, в основном постаревшая, сионистская верхушка, а молодежь, окунувшаяся в головокружительную атмосферу революционных перемен и расцветающего сионистского самосознания.
Бесполезно гадать о возможном воздействии захватывающих речей Жаботинского на молодое еврейство России в такой исторический момент и о том, какого политического результата можно было достичь за полгода, остававшиеся до большевистской революции. Несмотря на жизненную важность задачи, на то, что и время, и место, отведенные на нее, были настолько созвучны его духу и дарованиям (не говоря уже о возможности воссоединения с семьей), Жаботинский решительно отклонил приглашение. Точнее, он выразил согласие при одном условии: сначала должен быть сформирован легион.
В письме Грэхему он разъяснял:
«На сегодняшний день сионистская идея стала синонимом британской Палестины, и, следовательно, Сионистский легион может быть сформирован только в Великобритании. Впоследствии он сможет принимать подкрепление из России или США. В политическом отношении вопрос о том, могут ли эти иностранные новобранцы вступить фактически в его ряды, является второстепенным. Иностранный отдел заинтересован в движении за него как таковом, в том, что тысячи молодых евреев России выступят в поддержку военных действий и за Англию, — в пробританской и провоенной кампании в прессе, на митингах и демонстрациях, которые возникнут как следствие. Я убежден, что в состоянии претворить это в жизнь, — при условии, если вы обеспечите отправной момент, ядро еврейского полка в Палестине под британским флагом. Полагаю, что общественная кампания не должна ограничиваться евреями. В моем распоряжении будет, по моим расчетам, большинство ведущих газет России. Без преувеличения моих скромных возможностей и не рассчитывая на всевозможные чудеса, я попросту уверен: Россию легко воспламенить для величайшего провоенного движения и разжечь его можно, если приложить целенаправленное усилие воли и эффективный боевой клич.
Что касается евреев, боевым призывом станет Палестина — цель, требующая победы, — и легион в качестве живой связи каждого еврея с военной задачей".
Ободренный тем, что, несмотря на промедление, его замысел завоевал приоритет в британском правительстве, Жаботинский стремился отделить вопрос о легионе от вопроса о вербовке временных жителей. Ядро, необходимое для "целей иностранного отдела", можно было сформировать без их участия: "Военное министерство может попросту выбрать 1000 британских евреев из разных подразделений — так же, как выбираются переводчики, музыканты или инженеры, — дать им конкретное имя и знаки отличия, и дело будет приведено в исполнение. И, между прочим, парадное шествие этого батальона в Уайтчепле в какую-нибудь субботу, со всеми знаками отличия и знаменами, сделает больше для мобилизации временных резидентов, чем любая иная форма пропаганды. Положив такое начало, можно заняться работой в России и Америке".
Судя по содержанию этого письма, Жаботинский не знал об оживленных дискуссиях в кабинете министров, состоявшихся в предшествующую неделю.
[348] Иностранный отдел W. 65760/17, Грэхем секретарю армейского совета, 7 апреля 1917 года.
[349] Goytshe kop — нееврейский образ мышления (прим. переводчика).
[350] Жаботинский к Ллойд Джорджу, 29 апреля 1917 года.
[351] Так же, как в 1914–1915 гг., репрессии были приостановлены благодаря вмешательству союзников Турции — Германии, США и Испании.