На острове всё было готово. Батюшка проследовал прямо в часовню. Пришли кумовья с младенцем и ещё кой-кто из охриминского племени, и начался обряд крещения.
Небольшой островок со всех сторон омывался Днепром, который, наткнувшись в своём быстром течении на это препятствие, делился тут на два рукава, за островком соединявшиеся опять в один.
На нём было около десятка хат, разной давности, а самая старая принадлежала Охриму. Весь песчаный берег был устлан чёрными недавно осмолёнными сетями, которые здесь сушились после вчерашнего лова.
Охримовцы работали сообща, родственной артелью, рыбу продавали в недалеко лежавшем городе и делили между собой барыши. В этом состояло всё их занятие.
На островке около каждой хаты был небольшой садочек с вишнями и грушами и маленький огород с луком, бураками и капустой. Повсюду сильно пахло рыбой, – и от земли, и от воды, и от хат, и от самих рыбаков.
Батюшка начал службу по обычному чину. Дьячка он не взял с собой и довольно просто обходился без него. Старый Охрим, который всегда, с малолетства, имел склонность к церковному пению, сам подпевал ему, где нужно, а уж он хорошо знал, где это нужно, потому что в продолжение многих лет присутствовал при крещении всех своих внучат и правнуков, которые потом становились полноправными гражданами островка.
В первое время ничего особенного не произошло. Только сквозь синие стёкла окон часовни батюшке показалось, что на западе вдруг точно выросло темное облако, которое заслонило собой заходившее солнце; но батюшка не придал этому особого значения и продолжал службу.
Но вот ему пришлось повернуться к кумовьям и стать прямо перед дверью часовни. Он посмотрел в дверь и широко раскрыл глаза. Всё небо было закрыто тучами, да какими! Они мчались по небу, словно их кто гнал кнутом, a издали доносился какой-то странный гул, точно Днепр вдруг повернулся да и понёс свои воды обратно.
– Отрицаешься ли сатаны? – спрашивал батюшка у кумовьёв, и кумовья отрицались.
– И дунь, и плюнь на него, – говорил батюшка, и кумовья исполняли всё, как полагалось, но в то же время у всех были тревожные лица.
– Кажется, буря собирается? – тихонько спросил батюшка у Охрима.
– Нет, Бог даст, пройдёт мимо, – ответил Охрим.
Батюшка продолжал, но в голосе его появились тревожные нотки. Вот уже стали ходит вокруг купели, и батюшка, при помощи Охрима, запел: «Елицы во Христа крестистеся», а голос его, обыкновенно такой звучный, басистый и ровный, задрожал. Теперь уже явственно слышался шум и свист свирепого ветра и зловещий рокот волны.
И вдруг в то самое время, как батюшка взял у кума младенца, чтобы троекратно окунуть его в купель, в часовню ворвался сильный ветер, какая-то баба подбежала к двери и затворила её. Батюшка окунал младенца, младенец орал, а руки отца Мелетия дрожали.
«Как же это я, Господи ты Боже мой, доставлюсь домой?» – думал батюшка с величайшей тревогой и в то же время пел, как полагалось по чину: «Ризу мне подаждь светлу…»
Кончив обряд, батюшка стал снимать ризу, а ветер неистово выл вокруг часовни. Все ушли и младенца унесли, остались только батюшка и Охрим, и оба молчали.
– Что ж мы теперь будем делать, Охрим? – спрашивал батюшка.
А Охрим только крестился.
– Да уж это как Господь Бог укажет, повременим… Авось, и утихомирится… Пожалуйте в горницу, батюшка, закусить…
– Какая же теперь закуска, Охрим? Нынче сочельник, меня попадья ждёт.
– Да это, батюшка, само собою… А пока что пожалуйте закусить…
Они вышли из часовни. Охрим затворил дверь и задвинул тяжёлый засов. На дворе была совершенная тьма. Небо, залитое свинцом, казалось непроницаемым, неистовый ветер дул на них как-то со всех сторон разом, высоко поднимая полы батюшкиной рясы, сдувая на сторону его роскошную бороду, развевая по ветру его длинные шелковистые волосы.
А сверху сыпалось что-то странное, не то холодный дождь, не то снег, не то крупа какая-то. Вдали, там, где бесконечно широкой лентой тянулся Днепр, то там, то здесь, среди глубокого мрака поднимались и мелькали высокие белые гребни, и слышались рёв и стон.
– Вот она, зима-то, когда пришла!.. – сказал Охрим.
– Что ж мы будем делать? – спросил отец Мелетий дрожащим голосом.
– А что Бог даст, батюшка. Пожалуйте, пожалуйте в хату.
Батюшка как-то духовно ослабел и без протеста подчинился приглашению Охрима. В его хате было много народу – и все родня. Бабы возились около стола, на котором были приготовлены пироги и жареная рыба. Все стояли, не решаясь сесть без Охрима и без батюшки.
Отца Мелетия усадили за стол, что-то он пил и что-то ел машинально, благословлял трапезу, но душа его была в величайшем беспокойстве. Знал он дурную привычку старого Днепра. Раскачает он свои глубокие воды и уже будет свирепствовать не одну и не две недели, особенно в такую пору года.
– А поди-ка, погляди, как погода… – не раз говорил батюшка и, кто-нибудь выбегал из горницы и возвращался и говорил:
– Да всё так же: стонет и ревёт.