И мы наспех ужинали, бежали в церковь. Церковь была уже полна, блистала огнями алтаря, звездой, сиявшей над ним, и ярко озарённым вертепом, где волхвы в своих разноцветных мантиях – красной, синей и жёлтой – уже поклонялись Младенцу Иисусу, полагали перед Ним свои дары: Гаспар – злато, Мельхиор – ладан, Валтасар – смирну… И, как только мы входили, пробирались вперёд между женских юбок, орган, сопровождаемый пением всех молящихся, медленно зачинал, а потом широко и грозно раскатывал свои мощные звуки величавый рождественский гимн:
И. Потапенко. Бурная ночь
Рождественский рассказ
Осень затянулась до того, что счастливые жители юга отчаялись когда-нибудь увидеть снег – не тот лапчатый сероватый снег, что падал уже несколько раз лишь для того, чтобы в тот же миг растаять и образовать чёрную жидкую грязь, а снег настоящий, белый, как молоко, густым слоем серебрящий всю окрестность, – снег, позволяющий выпрячь лошадей из телег, бричек и двухколёсных «бед» и запрячь их в полозья и сани и ехать на ту сторону Днепра, жать и возить в дома камыш, заменяющий степному жителю дрова, – снег, хрустящий под ногами, как косточки молодого жареного цыплёнка на зубах.
Да и Днепр… Далеко уедешь по нём на санях, когда он ещё и не замерзал. Ранними утрами у берегов его появлялась тонкая ледяная плёнка, да и та к полудню тотчас же растает под лучами солнца.
Каждый день мимо села, меж раскиданных там и сям островков, на которых жили рыбаки, проходили большие пароходы от моря вверх и сверху к морю, останавливавшиеся около городов и больших местечек.
А на дворе уже стоял декабрь, да ещё поздний. Вот уже минул и Филиппов пост и наступил канун Рождества.
– Ну и праздник же будет, – говорили, с сокрушением покачивая головами, обыватели приднепровского села Бубыри, – некуда и на Иордань выйти! Какой же это праздник?
– А ты погоди роптать на Бога, – возражали люди, умудрённые опытом, – Бог, Он знает, когда что надобно послать человеку. Может, под Иордань такой мороз затрещит, что тебе трёх кожухов мало покажется.
Но пока это были одни только предсказания, которые к тому же делались не пророками, а обыкновенными жителями села Бубыри.
И как раз в это время на самом большом из островков, лежавших против Бубырей, ближе к другому берегу Днепра, произошло событие, хотя по существу своему и весьма обыкновенное, но, по обстоятельствам, призванное сыграть важную роль в жизни приднепровского села.
Случилось это накануне Рождества. С острова приплыл на узеньком каюке сам Охрим, старый родоначальник нескольких поколений рыбаков, застроивших и оплетших своими рыболовными сетями весь остров.
Лет пятьдесят тому назад он, ещё молодым человеком, поселился там с женой, когда остров был необитаем, занялся рыбачеством и наплодил целое племя. Лет ему было теперь десятков восемь, а может, и девять, – ни он, ни кто другой достоверно этого не знал.
Крепкий, плечистый, чуточку согбенный, с лысой головой и с густо обросшим какими-то серыми волосами лицом, он не казался ни слабым, ни дряхлым, спина его ещё отлично тянула лямку, когда из воды вытаскивали невод с рыбой, а голова выдерживала большие порции водки – продукт, совершенно необходимый в рыбачьем ремесле.
Причалил он свой каюк к берегу, сам поднялся на высокую кручу, в село, да прямо к батюшке, отцу Мелетию, а батюшка как раз в это время возвращался из церкви, отслужив там вечерню.
Ещё и солнце не взошло, а в воздухе было тихо и тепло, и ничто не обещало грядущей перемены.
Батюшка – молодой, осанистый, с красивой светлой бородой, с благолепным лицом, служил в Бубырях лет десять и очень нравился своим прихожанам главным образом за то, что был красивый и представительный. Охрим встретился с ним у ворот церковного дома. Отец Мелетий узнал его, переложил свою толстую палку с серебряным набалдашником из правой руки в левую и дал Охриму благословение.
– Что это ты, Охрим, под праздник приплыл к нам? – спросил его батюшка.
– А так и есть, батюшка, собственно, к вам и приплыл, – ответил Охрим, – до вас нужду имею.
– Вот тебе и раз! Ты что же, помирать решил, так чтобы я хоронить тебя ехал? – пошутил отец Мелетий. – Так уже повремени, Охрим, пока праздники кончатся.
Охрим засмеялся батюшкиной остроте, но возразил:
– Нет, я помирать ещё подожду, само собою ежели Бог не позовёт меня. Да только на что я Ему? У Него этаких грешников и без меня достаточно… А случилось, батюшка, что у сына моего, Терёшки, вчерашнего дня родился сын; выходит – это мне он внук. Так вот этого самого внука окрестить надо будет.
– Да когда же? Ведь праздник. Уже после праздника окрестим, – сказал батюшка.
– Оно-то так… Только очень уж слабое дитя вышло, батюшка, не знаем, выдержит ли… А оно без крещения неспособно выходит, – уж сделайте такую милость… Уж отслужу… Вот ещё и солнце не зашло… У нас в часовне купель завсегда стоит, с весны ещё, когда Федоткину дочку крестили. А я вас мигом на каюке доставлю и на остров, и обратно…
– Гм…
Отец Мелетий не решался. Сегодня попадья его наготовила множество всяких благ земных для вечерней трапезы. Племянник его приехал из семинарии на праздник. Он рассчитывал мирно провести вечер.
Вошли в ворота, а потом в дом. Охрим остался в передней, а батюшка прошёл к матушке такой же упитанной, красивой и благолепной, как и он сам, и сообщил ей о просьбе Охрима. Матушка в первый момент возмутилась.
– Помилуй Бог! Неужто и в канун Рождества тебя не оставят в покое? Подождёт этот младенец, а ежели и помрёт, так грехов у него ведь нет никаких, а стало быть, что с него и взять там, на том свете!
– Так-то оно, так, – возразил батюшка, – да видишь ли ты, у Охрима славная свинья по двору ходит и, сколько мне известно, она недавно опоросилась, и он мне обещал одного поросёнка, а ежели я поеду, то непременно даст пару… Понимаешь?
– Ну, это совсем другое дело… Тогда, конечно, поезжай. Только не засиживайся там, потому что у меня и кутья, и взвар, и пироги, и всё прочее уже готово.
Отец Мелетий надел менее парадную рясу, захватил метрическую книгу, ризу и крест, и вскоре Охрим, сидя на корме каюка и действуя всего только одним веслом, причём он сильно напоминал старика Харона, катил его по тихим, хотя и быстро бегущим, водам Днепра.