– Что, моё сокровище? – Нюта живо опустила абажур у лампы, около которой работала, подошла к кроватке и раздвинула кружевной полог. – Что, девочка?
– Папа, мама уехали?
– Уехали, Муся, у папы был красный цветок в петлице, у мамы – в волосах её бриллиантовый месяц и белое лёгкое перышко.
Муся улыбнулась, и синие глазки её засветились.
– Хорошо? – спросила она громче.
– Хорошо, Муся; я нарочно открыла дверь, чтобы из коридора видеть их. Мама, да и папа хотели войти, но я сказала, что Муся дремлет, – солгала Нюта.
– Хотели? Ах, Нюта, зачем я дремала!
Снова в детской настало молчание, девочка забылась от слабости, и бонна сидела, боясь пошевельнуться. Большие часы тикали мягко и ровно.
– Нюта! – опять послышался слабый голос девочки. – Сегодня ёлка?
– Да, у нас будет с тобой своя маленькая ёлка, она будет гореть всю ночь.
Из кроватки послышался тихий радостный смех.
IV
Барон приехал к «милой женщине» и застал там всё то же знакомое ему, как собственная физиономия, общество и услышал всё те же, не менее знакомые ему остроты и разговоры; только прежде вся эта атмосфера духов, лёгкого грациозного цинизма действовала на него ободряюще, как бокал шампанского, а теперь он бессознательно принёс с собою из дома эхо слов доктора, и что-то неосязаемое, неуловимое копошилось на дне его сердца. В зале «милой женщины» стояла громадная ёлка, убранная цветами, звездою и массою оригинальных и красивых бонбоньерок.
Гости становились все в ряд, «милая женщина» с своими подругами, с визгом и писком наивных пансионерок, махая открытыми до плеч руками, катила шары, и каждый ловил наудачу.
Барону Нико вдруг показалось, что «милая женщина» только сухо кивнула ему головой за плюшевую aumonière[9], в которой он прислал ей сегодня радужную на ёлку. Все её улыбки, все стрелы её кошачьих зеленоватых глаз были направлены на Жоржа Гудищева, длинного нескладного хлыща, получившего недавно громадное наследство. Жорж Гудищев лежал, растянувшись на кушетке, откинув руки и ноги с такою небрежностью, точно при полученных им богатствах нисколько не нуждался в этих «приростках». «Милая женщина» то и дело подбегала к нему, ероша ему волосы, и делала ненужные вопросы, на которые получала нелепые ответы, от которых все кругом хохотали.
Какой-то лицеист, тонкий, как хлыстик, прилично лысый, бледный, с синими подглазниками, как малокровная девушка, сел за рояль и заиграл вальс, по комнате завертелись пары, пена кружевных юбок ласкала носы сидевших в креслах старичков, смех делался резче, согретые тела декольтированных женщин примешивали в душистую, ароматную атмосферу свой odore di femine[10].
Какая-то глухая, странная злоба поднялась у Бругина на всё и на всех. Подойдя к ёлке, он потушил две-три свечи и вдруг задумался и широко раскрытыми пустыми глазами глядел на зелёные ветви дерева.
Музыка, обрывки французских и русских фраз, топот ног – всё исчезло, забылось, ёлка точно поднялась от земли и перенеслась далеко-далеко. Он увидел себя ребёнком, вспомнил свою мать, вспомнил, как она любила своего Нику. И вдруг ему точно шепнул кто в ухо: «Муся».
Бругин провёл рукою по глазам; в них была какая-то влага. Он вышел в прихожую, оттуда на площадку лестницы и уехал домой.
V
Бругин поднялся по лестнице, отпер, не звоня, карманным ключом входную дверь своей квартиры, прошёл освещённый коридор, взялся за ручку двери кабинета, постоял минуту и, тихо ступая на цыпочках, направился к дальней nursery. За дверью послышался милый, как нежное воркованье, голосок Муси и ласковые тихие ответы бонны.
– Скоро ёлка? – говорит ребёнок.
– Сейчас, деточка, закрой глазки и лежи смирно, пока я не скажу «готово».
– Хорошая будет у нас ёлка?
– Светлая, хорошая, с ангелом наверху.
– С ангелом! – ребёнок тихо засмеялся. – А папа и мама придут на мою ёлку?
– Н-не знаю, Мусик. Папа и мама приедут усталые и… верно, у себя помолятся за свою больную Мусю и благословят её.
«Помолятся», «благословят»… слова эти защекотали горло стоявшего за дверьми барона, и снова на глаза навернулась непрошеная влага.
– А вдруг, Нюта, ты скажешь «готово», я открою глаза, и папа и мама тут?
Девочка снова тихо, радостно засмеялась, но бонна не ответила ничего.
[9] Кошель, поясная сумочка (фр.).
[10] Аромат женщин (ит.).