В саду, кроме неё, никого не было. Она лежала молча, кругом стояла величественная тишина.
Вдруг на небе появилась необыкновенно яркая звезда, и Мариулле послышалось, что кто-то около самого её уха, голосом, похожим на звуки серебряного колокольчика, произнёс:
– Родился младенец Христос, пора нам справлять эту великую ночь!
Она оглянулась и прислушалась: голос шёл из соседней с нею клумбы. Ей показалось, что это произнесла красавица Бэль-де-Нюи[1].
– Да, пора, – послышались со всех сторон голоса, и цветы из всех клумб спешили на лужайку, где лежала Мариулла.
Они не замечали её, топтали её своими тоненькими ножками-стебельками.
Кого, кого тут только не было!..
Красавец Нарцисс, под руку с белой Лилией, изящно выступал вперёд; скромная Резеда протягивала, здороваясь, свои лепестки; Левкои весело болтали с ярко-красными Настурциями; пятилистная Кадеция хвастала шелковистостью своих лепестков, слушая комплименты от Душистого Горошка; розовый Портулак шептал что-то на ухо Гвоздике.
Все были веселы, довольны, все хотели веселиться в эту радостную для всего живущего на земле и небе ночь.
– Написали ли вы гимн в честь Младенца Христа? – обратилась Бэль-де-Нюи к Колокольчику. – Я надеюсь, что мне вы уделили в нём место? – кокетливо на него посматривая, продолжала она.
– Разумеется, кто же, кроме вас, может исполнять его! – галантно отвечал Колокольчик.
– А меня, надеюсь, тоже не забыли? – прохрипел готовый лопнуть от чрезмерной полноты Пион. – Я думаю, что мой бас вам может пригодиться.
– Высокому сопрано и тенору вы написали в гимне партию? – допытывалась голубенькая Незабудка, проталкиваясь вместе с Ландышем к композитору.
– А мне дадите партию? А мне? А мне? – слышались голоса из толпы цветов.
– Фу! Какой невежа этот Колокольчик! Он просто зазнался! Не может даже ответить, – прошептала статная Иномея.
– И не говорите! Я его прошу, прошу, а он не обращает на меня никакого внимания, точно я какая-нибудь Фиалка, а не Никтериния, благоухающая только ночью! – гордо произнесла последняя, пахнув своим чудным ароматом.
– Ну и выбрали композитора! – громко сказала длинноногая Тубероза. – Поручили бы составить гимн Тюльпану, вот он бы составил. А то – Колокольчику!.. – И Тубероза фыркнула.
– Однако времени терять нечего! Пора начинать! – скомандовал жёлтый Лакфиоль, игравший роль распорядителя. – Эй, вы! Кто поёт сопрано первое? Становитесь рядом.
Вышли Незабудки, Ромашки, Фиалки и стали рядами.
– Вторые сопрано и альты! – командовал Лакфиоль.
Резеда, Кадеция, Анютины Глазки и Маргаритки пробрались сквозь толпу и стали тут же.
– Тенора! Эй, где вы, тенора? – кричал Лакфиоль, тщетно их отыскивая. – Ну, так я и знал! – воскликнул он, поймав Душистый Горошек, который ухаживал за Бэль-де-Нюи. – Только знают, что куры строить!..
С трудом удалось разыскать теноров и водворить их на место.
Душистый Горошек, Ландыши, Левкои, Лупинус и Портулак, хотя и выражали своё негодование, что их оторвали от их милых спутниц, но всё-таки стали на места.
Нарцисс, исполнявший соло, ни с кем теперь не любезничал: он ожидал Розу – царицу цветов, рассчитывая, в своём самомнении, покорить её сердце.
– Басы! – низким голосом произнёс Лакфиоль. И, неуклюже ступая, потянулись краснорожие Пионы, цветные Георгины, белый Табак. Тюльпан стал тут же.
Тубероза хотела присоединиться к басам, но суровый Лакфиоль отогнал голенастую бесстыдницу прочь, говоря:
– Здесь тебе не место! Ты ведь не бас! У тебя никакого голоса нет; стань там, с прочими, в сторонке и слушай!
Пристыженная Тубероза удалилась.
– Ну, теперь всё готово, я иду докладывать её величеству королеве. Ах, да! Беги скорее, – послал он Василька, – разбуди Бэль-де-Жур[2] и Маки, что они спят! Пусть хотя сегодня, в такую ночь пободрствуют! Ну, живо! А ты, Колокольчик, раздай ноты, приготовьтесь, и как только королева прибудет, так и начинайте! – окончил он, уходя за Розой-королевой.
[1] Мирабилис, ночецвет.
[2] Дневная красавица, вьюнок трёхцветный.