— А без Чумкина моя желудочная язва сразу заживет. И живот болеть не будет. Ночью лягу себе на сено, ноги кверху задеру и буду звезды разглядывать. Буду размышлять о смысле жизни.
— А что ты жрать будешь? — спросила жена. Остап подумал-подумал и решил остаться дома. Он подпер дверь палкой и тяжело вздохнул:
— Эх, и в ногах правды нету. Дай-ка мне лучше тарелку борща.
— Борща больше нету.
— Как — нету? Опять твои кошки все сожрали. А я хоть сдохни… А почему моя тарелка на полу стоит? Опять ты из моей тарелки кошек кормила?
— Мои кошки чище, чем ты, — сказала Дина, — Кошки каждый день моются, а ты — раз в месяц.
Остап развалился на диване и стал жаловаться:
— Эх, почему я не птица? Улетел бы я куда-нибудь к чертовой матери. Ведь рано или поздно шарахнут по миру атомной бомбой. И никто не узнает, что когда-то здесь коптил небо поэт и писатель Остап Оглоедов. И зачем я вообще родился? — Он надул шею и жалобно завыл:
Иностранные журналисты, связанные с операцией «Черный крест», оперировали в основном по треугольнику Переделкино – Недоделкино – Березовка.
В Переделкино, где жили советские писатели, они выловили Пастернака с его «Доктором Живаго». Когда Пастернак умер, бойкие журналисты организовали так, что его гроб несли двенадцать вьюношей. Вроде как в известной поэме Блока «Двенадцать». А Пастернак был как бы тринадцатым.
Потом эта символическая фотография обошла весь мир. Ну и люди, конечно, спорили, кто же этот тринадцатый. Легионеры с пеной у рта уверяли, что это новый Христос. Христиане качали головами и говорили, что это типичный Иуда. Советские цензоры считали, что это замаскировавшийся троцкист, проповедующий перманентную революцию. А председатель Союза советских писателей Алексей Сурков заявил, что это просто педераст и алкоголик.
Литературная богема из Недоделкино поставляла материал для подпольного «Самиздата» и ротаторного журнала «Феникс», где явно попахивало модернизмом — порнографией, наркотиками, гомосексуальностью и сумасшедшими домами. Часть гонораров этим модернистам выплачивалась натурой — в форме наркотиков, которые исходили из подвала американского посольства в Москве. В принципе недоделки из Недоделкино были не что иное, как советские хиппи. Иногда в Недоделкино заезжала санитарная машина, и очередного недоделка тащили в дурдом.
Но больше всего операторов из «Черного креста» интересовала Березовка, где жили бывшие советские шишки, пострадавшие во время Великой Чистки. Почти под каждой крышей в Березовке кипела работа: березовцы сидели и писали мемуары — как Сталин всыпал им березовой каши. Одни надеялись, что их мемуары будут изданы в СССР. Другие писали в надежде на заграницу. А операторы из «Черного креста» ходили и нюхали.
Каждую субботу Борис Руднев садился в машину и тоже ехал в Березовку. Там он проводил время с семейством Миллеров, которые всегда останавливались на даче у князя Сибирского. Кивнув на лестницу, ведущую на второй этаж, Нина предупредила:
— Смотри только туда не ходи.
— А что там такое?
— Там его сестра живет.
— Сестра-а? — удивился Борис, вспоминая высокую красивую женщину в форме генерала НКВД, — Зинаида Генриховна?
— Да, Гершелевна. Кукушкины яйца князя Шаховского. А теперь тоже княгиня Сибирская.
— А что же она никогда не показывается?
— У нее с нервами не в порядке. Вот она и сидит одна взаперти.
— А что с ней такое?
— Ах, старая дева. Наверно, от этого, — фыркнула Нина и стала деловито объяснять, как старые девы психуют и сходят с ума, потому что они не вышли вовремя замуж.
Однажды, когда все сидели на веранде, наверху вдруг раздался грохот, словно с силой захлопывают дверь. Затем пронзительный женский вопль:
— А-а-а… Опять за мной приехали!
Все насторожились, а князь Сибирский вздрогнул и нахмурился.
— О-о-ой, никуда я не поеду! — несся сверху истерический крик. — Лучше вы меня сразу убейте!
Князь Сибирский и Акакий Петрович переглянулись и торопливо пошли на второй этаж. За ними тяжело поползла Милиция Ивановна. Было слышно, как мужчины стучат в запертую дверь, а Милиция Ивановна уговаривает:
— Зиночка, душечка, это мы. Открой!
— А почему там черный ворон стоит? — кричал голос из-за двери. — Вон он, под самым окном… С черной звездой…