— Конечно, — с готовностью отвечал Остап. — Ведь наш отдел скриптов так и называют — литературные негры. Лумумба! Мау-мау! Гам-гам…
Так Остап гастролировал в эфире в качестве радионегра, переключившегося с людоедства на коммунизм. Следом Остап превращался в радиополковника, или атомного ученого, или известного писателя. Затем он изображал бедного араба, бежавшего от евреев, или бедного еврея, бежавшего от сионистов — все, что угодно. Так Остап Оглоедов стал на Радио «Свобода» незаменимым человеком. А его жена печально качала головой:
— Остап так заврался, что он и меня уверяет, что он атомный ученый.
У политсоветника Давида Чумкина было три излюбленных литературных негра — Оглоедов, Корякович и Завалюхин. Чтобы повысить их культурный уровень, политсоветник время от времени устраивал им идеологическую порку:
— Наша задача — это моральное разложение противника. А вы что? Сартра не читали! Бердяева не знаете! Про Женé и не слышали…
— Я знаю про Жене, — поднял палец Остап. — Это самый знаменитый французский вор. Он в окошки, как летучая мышь, летает. Заработал пожизненное заключение, как рецидивист.
— Что-о? — взвыл политсоветник. — И это все, что вы знаете про самого знаменитого французского писателя-экзистенциалиста?
— Кроме того, Жене — педераст, — робко заметил Завалюхин. — И пишет только про педерастов. Очень занимательно.
— Но почему же философ Сартр тогда называет его святым Жене?
— Кукушка хвалит петуха, поскольку хвалит он кукушку, — пожал плечами Корякович. — Ведь Сартр — тоже левый мальчик.
— Кроме того, Сартр косоглазый, — сказал Остап. — Как моя падчерица. А уж мою падчерицу я знаю. У нее в голове перекос-параллакс.
— Ох, какие это идиоты! — бесился политсоветник. — Да, все это нужно знать — и молчать. И все это отрицать. И твердить, что это святые и гении. Ведь Сартр, Бердяев и Жене — это наши лучшие идеологические союзники. Ух, болваны! И за что только вам деньги платят?
Обычно Чумкин ругался и издевался над своими неграми до тех пор, пока не доводил их до истерики, а иногда и до слез. Но в это время в отдел скриптов зашел Борис Руднев. Политсоветник накинулся и на него:
— А вы что здесь шляетесь? Подслушиваете? Подглядываете?
Президент дома чудес сначала опешил от такой наглости. А Чумкин, ободренный успехом, продолжал хамить и ругаться. Вел он себя как чумная крыса, которая кидается на всех и вся. Тогда президент дома чудес вынул из грудного кармана черную самопишущую ручку, направил ее на политсоветника и нажал кнопку.
Раздался громкий пистолетный выстрел, и лицо Чумкина окутало белое облачко дыма. Затем… Ох, с каким наслаждением рассказывали это бедные литературные негры.
Политсоветник упал в кресло. Из глаз его катились слезы. Изо рта текли слюни. И из носа тоже текло. Он плакал, кашлял, чихал, сморкался и отплевывался. Потом Остап божился, что и из штанов у него тоже капало.
Президент дома чудес спокойно засунул свою волшебную авторучку в грудной карман. Уже давно поговаривали, что в порядке дальнейшей либерализации помимо дурдомов КГБ вводит всякую новую технику. В том числе и всякие приборы со слезоточивым газом «Черемуха», вплоть до вот таких «автоматических ручек». Правда, при желании в эту ручку можно заложить и нормальный пистолетный патрон с нормальной пулей.
Потом Остап комментировал:
— Вот бы мне такую ручку. Против моей тещи.
Вечером Остап улегся дома на диван и заявил:
— Мне надоело жить.
— Чего это? — спросила жена.
— Меня называют жуликом и подхалимом. Я живу, как нищий, а все говорят, что я меркантильный. Остап, говорят, дешевка, брехун.
— А ты не бреши, — посоветовала жена.
— Я вовсе не брешу. У меня просто повышенная фантазия. Как у каждого настоящего писателя. Когда Льву Толстому все осточертело, он плюнул и ушел из дома. Может, и мне тоже уйти?
Хотя, кроме жены, чужих детей и нервных кошек, воровать у Остапа было нечего, но на всех дверях и окнах он понастроил кучу всяких задвижек, защелок и запоров. Не так от воров, как от собственной трусости. А входную дверь изнутри подпирала толстая палка. Теперь Остап встал, взял эту палку и зашагал по комнате, размахивая ею, как посохом.
— Да, пойду куда глаза глядят. Пойду к странникам, к отшельникам. По дождю пойду, по грязи, по снегу. Буду правду искать. Божьим человеком стану. Счас возьму и уйду. Прямо в двери.
— Катись, — зевнула жена. — Скатертью дорожка.
— Почапаю себе по полям, по лесам, — мечтал Остап, стуча своим посохом. — Кругом птички поют. Ку-ку! Солнышко светит. Травка зеленеет. И никто меня не ругает, не критикует. Буду стихи писать и с птичками обсуждать. Он увлекался все больше и больше: