— Такая женщина расшевелит даже мертвого.
— А живого загонит в гроб, — заметил флегматичный Филимон.
Борис промокал свой галстук промокашкой и оправдывался:
— Знаете, это моя подруга детства…
— Бурное же у вас было детство, — сочувственно пожевал губами комиссар дома чудес.
После этого Борис решил, что пока он еще цел и невредим, сказку из 1002-й ночи пора заканчивать. Если сначала Лиза разыгрывала из себя незнакомку, то теперь он стал разыгрывать из себя незнакомца.
Но подруга детства не сдавалась. Каждое утро она будила его телефонными звонками и справлялась, где и как он провел эту ночь.
— Ты там с какой сучкой ночевал? — спрашивала внучка сенатора, и ее голос не предвещал ничего хорошего.
Однако, слава Богу, все кончилось более или менее благополучно. Лиза помирилась с Ниной и успокоилась. И опять они бегали с Ниной, как веселые молодые козочки. Встречая Бориса, Лиза бросала ему презрительные взгляды. Так, словно она вышла победительницей.
А президент дома чудес был очень рад, что дешево отделался. На память о Лизе в его машине еще долго болтался амулет от нечистой силы — маленькая игрушечная ведьма.
На радио «Свобода» произошло чрезвычайное происшествие, или, как теперь говорят, ЧП. А началось все это с совершеннейшей чепухи.
Однажды поэт-неохристианин Серафим Аллилуев вышел с работы вместе с Ниной и французской Лизой. Затем они случайно встретили Бориса Руднева и решили употребить его, чтобы он отвез их домой на своей машине. Французская Лиза, помирившись с Ниной, осталась у нее ночевать, а Серафим затащил Бориса в пивную.
Там Серафим стал пить ерша, то есть пиво смешанное с водкой, от которого человек сразу дуреет. После второго ерша Серафим укоризненно покачал головой:
— И как только тебе не стыдно?
— Что?
— Но ведь ты морочишь голову порядочным девушкам.
— Кому? Лизе? Она сама сказала, что это ее тысяча и вторая ночь.
— Ах, Борис, не притворяйся… Ведь Нина мне во всем призналась…
— В чем?
— В том, что когда ты развлекался с французской Лизой, Нина из-за тебя каждую ночь в подушку плакала.
Маленький поэт сделал себе третьего ерша, подсыпал туда соли и перца, потом печально забормотал:
— Эта Нина действует на меня, как змея на кролика. Как увижу ее, сразу начинаю дрожать и пороть всякую чушь. Чувствую себя как последний идиот — и ничего не могу поделать. Это моя судьба — карма. А Нина надо мной только смеется.
— Но Лиза говорила, что у тебя с Ниной маленький романчик.
— Не романчик, а сплошная трагедия, — уныло признался поэт. Он сосредоточенно посмотрел на дно своей пивной кружки: — Но теперь я все понимаю. Раз Нина говорит, что она из-за тебя плакала, да еще по ночам, да еще в подушку, значит, она в тебя влюбилась.
— Чепуха, — сказал Борис, — Она хамит мне на каждом шагу. Поэтому я ее даже избегаю. Вот и сегодня она опять фыркала, как дикая кошка.
— Это она нарочно — из гордости. Ты просто не понимаешь женщин. Ну, представь себе: она в тебя влюблена, а ты нахально спишь с ее подругой. Потому она и фыркает.
— Ничего, — примирительно решил Борис. — Сегодня она сама спит с этой подругой.
С этого дня Серафим запил горькую. Каждый вечер он блуждал по пивным и хлестал ерша, а днем сидел, нахохлившись, на радио «Свобода» и сочинял политические куплеты. В ответ на сепаратистскую политику американского радио «Освобождение» Серафим сочинил такой куплет:
«Россию вам не поделить — Она не плитка шоколада!»
Потом он передал этот куплет и, глядя в одну точку, мрачно бормотал: