— Ну вот, значит, Господь Бог так и рассудил. Это нам за наши грехи.
— Это не наши грехи, а чужие грехи, — сказала Аграфена Демидовна. — А мы за них расплачиваемся. Потому про рыжих и говорят, что Бог шельму метит.
Так или иначе, но с тех пор потерялся след Остапов на улицах Ростова. И ничего о нем приемные родители больше не слышали. Остап опять стал сиротой.
Через несколько лет след Остапа нашелся на улицах Ленинграда. Он учился в литературном институте и, как бедный студент, немножко прирабатывал себе на жизнь спекуляцией. Но товар у него был такой хитроумный, что до этого не всякий додумается. Остап торговал своим задом. Вернее, и задом и передом, так как этот хитрый товар продавался с обоих концов. Нужно только знать, к кому с какого конца подойти.
Одновременно Остап был сексотом и осведомителем НКВД, где очень интересовались его клиентурой. Потом подошла Великая Чистка. Некоторые жители Ленинграда и посейчас помнят, как после убийства Кирова в Ленинграде за одну ночь почему-то переарестовали всех педерастов. Некоторую роль в этой акции играл и Остап. Сначала с помощью Остапа подмели всю его клиентуру. А потом и самого Остапа отправили по тому же адресу — в Сибирь. И замело след Остапов сибирскими снегами.
После смерти Сталина частично распустили заключенных концлагерей. Началась своего рода оттепель. В журналах появилось даже несколько сочувственных очерков из жизни заключенных. Например, повесть Анны Вальцевой «Квартира №13», которую напечатали в журнале «Москва» №1, и которая перекликалась со старым очерком Владимира Короленко «Дом №13».
В связи с такой оттепелью немножко оттаял также и Остап Оглоедов, который теперь уже работал на радио «Свобода». Он стал больше рассказывать о своем прошлом, и ему тоже захотелось писать.
— Эх, если я когда-нибудь напишу мою биографию, — говорил Остап, — это будет самая интересная книга в мире.
Несмотря на такой соблазн, книгу эту он почему-то не писал и только с сожалением хмыкал носом:
— Хм, а особенно это было б интересно для милиционеров.
Хотя жил Остап под фамилией Оглоедов, но в работе он предпочитал пользоваться литературными псевдонимами. Для упрощения мыслительного процесса он просто открывал телефонную книгу, подписывал свои скрипты первым попавшимся именем и объяснял:
— Я человек не гордый, за славой не гонюсь. Абы она за мной не гналась, — И он осторожно оглядывался.
Если некоторые люди боятся своей собственной тени, то Остап почему-то боялся своего имени. Если его окликали сзади, он испуганно вздрагивал.
— Знаете, это имя напоминает мне одни только неприятности, — оправдывался он. — Всякие там анкеты, допросы, шмоны. Свою биографию Остап Оглоедов начинал так:
— Когда я родился, я был совсем маленький. — Потом он уныло вздыхал: — А когда я стал большой, меня сразу упекли за колючую проволоку.
Чтобы его не заподозрили в недостатке образования, он поучительно поднимал палец кверху:
— А знаете, братцы, тюрьма — это похлеще всяких университетов!
Сослуживцам Остап говорил, что в тюремные университеты он попал случайно — за политический анекдот, которого он даже и не рассказывал. Жуликам он говорил, что сидел за жульничество, а пьяницам божился, что он в пьяном виде заснул на улице, а проснулся за решеткой.
Евреям, которых на радио «Свобода» было довольно много, Остап говорил, что у него еврейская мама или, в зависимости от обстоятельств, еврейская бабушка, и при этом ссылался на свой обрез. А русским Остап говорил, что он русский. Благодаря всему этому у Остапа была масса знакомых, и со всеми он был в хороших отношениях.
О своей жизни в концлагере Остап вспоминал с таким удовольствием, словно побывал в доме отдыха. Жаловался он только лишь на то, что сидеть ему пришлось в женском лагере, где он работал завхозом.
— Представляете себе, десять тысяч баб! — разводил он руками, — И всем мужика хочется. Отбою от них, проклятых, нету.
Зато Остап очень гордился, что лагерь это был не простой, а специальный, где сидели жены и родственницы бывших членов правительства, которых ликвидировали во время Великой Чистки.
— Сижу как в Кремле, — говорил Остап. — Справа на нарах — жена министра. Слева — сестра члена ЦК. А на верхних нарах — дочка посла. И все ко мне пристают с любовью! А я ведь человек, не машина! Но там же и проститутки сидели. Те уж не церемонились. Бывало, поймают целой шайкой в лесу одного мужика — и изнасилуют. Иногда аж до смерти замучают. — И он со всеми подробностями рассказывал, как это делается.
Все мужчины, естественно, сочувствовали бедному Остапу. А французская Лиза подтрунивала:
— Остапка, а я слышала, что в женские лагеря сажают только специальных мужчин.
— Брехня на постном масле, — ворчал Остап.
— Говорят, есть такие мужчины, — усмехалась Лиза, — что если его посадить в мужской лагерь, так это будет ему не наказание, а сплошное блаженство. Потому их и садят в женский лагерь!
— Вот французская дура! — огрызался Остап. — Это у вас во Франции так. Кроме того, я сидел не только в этом лагере, а во многих лагерях.
Так или иначе, после женских лагерей Остапа стал преследовать страх. От этого страха всю войну, чтобы не попасть на фронт, Остап жил по фальшивым документам, симулировал туберкулез и прятался по подвалам у добрых людей. Но так как все мужчины были на фронте, то Остап, по его рассказам, опять оказался в плену у баб. А от подвальной жизни он действительно получил туберкулез, который он сначала только симулировал.
После войны Остап купил себе новые документы. Документы эти были ворованные и принадлежали они какому-то инженер-полковнику, командированному на демонтаж побежденной Германии. Так Остап Оглоедов стал полковником.