— Нина! — вполголоса окликнул он. Не оглядываясь, девушка прибавила шагу. Борис окликнул громче:
— Нина, куда вы так спешите?
Вместо ответа фигура зашагала еще быстрей и теперь почти бежала. Борису стало даже немножко неудобно, что он попал в положение нахала, пристающего на улице к одиноким женщинам.
У калитки дома №22, что при игре в очко означает перебор, бедняжка, убегавшая от пристающего к ней нахала, как ни в чем не бывало свернула и вошла в дом. Знакомая дверь захлопнулась перед самым носом званого гостя.
Когда Борис позвонил, на пороге, как вышколенный дворецкий, опять появился папа. А дочка исчезла, как привидение. Когда Нина вышла к ужину, Борис для порядка спросил:
— Ведь это вы впереди меня шли?
— Не знаю. У меня на затылке глаз нет.
— Но ведь я вас окликивал?
— Я ничего не слышала, — ответила Нина с полным ртом.
«Все это очень просто, — подумал Борис. У нее одна-единственная приличная меховая шубка, которую, она бережет. А на работу она ходит в старой кацавейке, которой она сама стыдится. Ничего, бедность не порок».
На ужин было то же самое: остатки прошлого, сваленные в одну кастрюлю. Зато десерт был другой.
— А теперь, Нина, почитай-ка твои стихи, — скомандовала Милиция Ивановна.
Дочь поморщила носик, достала тетрадь в клеенчатом переплете и стала читать вслух. В одном стихотворении бушевали пенистые волны чувств, волею судеб бежали к скалистому брегу и горькими слезами разбивались о безжалостную земную твердь. В другом стихотворении младая дева идет по дремучему лесу, где растут мрачные дубы-раздубы и веселые березы-разберезы. Стройные и белокурые любушки-березы обнимают одинокую деву своими нежными ветвями, ласкают и целуют. Затем поэтесса любуется своим отражением в воде и думает о своем возлюбленном. С искренним чувством в голосе Нина закончила:
— Нина, а в кого ж вы влюблены? — полюбопытствовал Борис.
— Это секрет, — ответила Милиция Ивановна. — Вы лучше расскажите какую-нибудь любовную историю из вашей практики.
Гостю было бы гораздо приятнее заняться дочкой, чем развлекать болтливую старуху. Но пока приходилось ограничиваться воспоминаниями.
— Однажды во время войны нашел я голубые цветочки, — начал он. — Росли они на свалке, позади кухни. Посмотрел я на них, и захотелось мне любви. Сорвал я эти цветочки, заложил в конверт и написал одной знакомой письмо, что нашел я эти цветочки на поле брани, где кругом валяются трупы, что проросли эти цветочки между костями скелета как раз в том месте, где когда-то билось сердце солдата, что и у меня есть сердце, которое бьется от любви к далекой любимой…
— Фу, какой вы насмешник! — перебила Милиция Ивановна.
— Знаете, смеяться лучше, чем плакать.
— Конечно, — оживился Гоняло Мученик. — Я бы тоже очень хотел смеяться там, где нужно плакать. Согласись, Милиция, что…
— Прежде всего, — нахмурилась Милиция Ивановна, — я тебе тысячу раз говорила, чтобы ты называл меня не Милиция, а Милочка. А если не умеешь вести себя в порядочном обществе, то сиди и молчи.
Мама обращалась с папой так, как строгая мачеха с пасынком. Как частенько бывает в семьях, где царит матриархат, где все наоборот, Акакий Петрович был лет на десять моложе своей супруги. И теперь он послушно, как провинившийся мальчик, затих в своем кресле.
Нина подошла к отцу, села ему на колени и, словно утешая без вины виноватого, обняла его за плечи. Другой рукой она нежно гладила его по щеке.
С улицы изредка доносились гудки автомобилей. В углу, где сидел Акакий Петрович, тихо играл старый радиоприемник. Эту мирную тишину нарушил продолжительный звонок в передней.
Нина быстро вскочила с колен отца и побежала открывать.
«Э-э, — подумал Борис, — видно, это тот самый красавец, в которого она влюблена: “Изо всех невозможно возможных возможностей — ты всех невозможней — и всех милей!”»
Но его опасения оказались напрасными. Голос, слышавшийся из передней, был явно женский.
— Это Нинина подруга, — объяснила мама. — Лиза Чернова.
Не заходя в гостиную, подруги ушли в комнату Нины, чтобы посплетничать о своих делах, и закрыли за собой дверь. Акакий Петрович воспользовался этим, чтобы посплетничать о политике.
— Борис Алексаныч, если это не секрет, что вы делали в Америке?