Проклятая деревня. Малахитовое сердце: читать начало книги онлайн

– Но отдал малахитнице так запросто?

Вздохнув, друг поднял на него взгляд. От боли, сквозящей за радужками, стало тошно и самому.

– Я подарил ей брошь за надежду. Это все, что у меня оставалось, Саня. Обманчивая сука держала меня на плаву все эти годы. – В костре громко хрустнуло, искры взлетели в звездное небо, и Елизаров прикрыл покрасневшие глаза, судорожно сглотнул. Мужики же не плачут, верно?

– Эта роза была нашей фамильной ценностью. Дед так любил бабушку, что горы готов был свернуть, а она не верила, замуж не шла. А потом все заговорили о мастере, который ювелирную лавку в центре Москвы открыл. Будто у него каждое из украшений словно живое. Душу дьяволу продал, никак иначе. Бабуля-то моя и загорелась, а сама деревенская, куда ей украшения дорогие, какая ей Москва? – Он грустно рассмеялся, качнул головой, отставляя на землю нетронутую консерву. – Он коня ради нее продал, копил долго, в город мечтал перебраться, как вол работал. Все ушло, зато у нее появилась роза. Свадебный подарок. Дед часто смеялся: мол, жену себе задорого взял, мол, она больше в цветок, чем в него влюбилась. Да только всегда на него бабуля так смотрела… Я и в любовь из-за них поверил. Сейчас все вокруг отношения выясняют криками и угрозами. Посуду бьют, разводятся, а они садились за стол и всю ночь говорили. Могли и полдня следом, пока один второго не поймет. Мне восемь было, когда бабушка розу отдала, сказала, чтоб по любви невесте своей подарил. Батя мой не такой сентиментальный, от дара отмахнулся, а для меня это было настоящее сокровище. Надо же, ребенку такое доверила.

Отсмеявшись, он какое-то время молча следил за танцующими языками пламени. Бестужев подумал, что разговор закончен, когда снова услышал неспешно текущий рассказ хрипловатым уставшим голосом:

– В мои девять она умерла. Дед через два месяца за ней ушел. Так резко болезнь его сложила… Вот есть человек, а вот и нет уже. Едва говорить в конце мог, а меня пытался утешить. Говорил, мол, как я свою Маню одну оставлю, она и на том свете ухажера сыщет. Дурак старый… – Короткий грубый смешок так сильно был пропитан любовью, что губы Бестужева невольно растянулись в понимающей улыбке. – Любили они друг друга сильно. И хотели, чтобы я такую же любовь на всю жизнь нашел. А я розу за надежду отдал. Не любимой – чудовищу.

Где-то совсем близко захохотал козодой, зашуршали заросли малинника, в которых мелькнули мелкие бусинки-глаза. На запах консервов и на свет огня выскочила любопытная лисица. Проникаясь красотой ночной природы, Саша вывернул одну из жестянок недалеко от палатки – лиса точно осмелится подобрать угощение, стоит им застегнуть за собой брезент и замолчать.

Какое-то время они слушали треск костра и крики ночных птиц, пока Славик в коляске не всхрапнул. Усмехнувшись, Бестужев подбросил больше дров в огонь, аккуратно открыл палатку и закатил в нее инвалидное кресло, наклонив так, чтобы другу не полоснуло по лбу откинутым брезентом. Собственный спальник сиротливо темнел в углу. Вытянув из-под него плед, Саша замотал Елизарова в два слоя, как куклу. Ничего страшного, земля не настолько холодная, чтобы обморозиться. Ему в коляске будет куда холоднее. Бегунок молнии отсек их от бездонного ночного неба и шепота травы. Только несмелые блики костра пробивались через стенки толстой ткани мягкими всполохами.

Глава 8

Проклятый лист с «Введением» отрастил себе ноги и спрыгнул с печи, другого варианта Бестужев просто не видел. Вот только что он расправлял смятый уголок, пробегая глазами по идеально вылизанному, превосходно передающему информацию тексту, а в следующую минуту взгляд наткнулся на пустое место у собственного бедра. Аккуратные стопки перечитываемой научной работы окружали его полукругом. Рядом с титульным листом соседствовало содержание, шла внушительная стопка-черновик основного текста. А введения нет. Безупречно расписанного, переписанного сотню раз – Бестужев опрометчиво швырнул его черновик в печь, стоило поставить последнюю точку в чистовом варианте. Листы уже догорали.

Под нетерпеливо подрагивающими суетящимися пальцами тихо шуршала бумага. Путался старый, пропахший дымом плед, добытый из сундука Весняны. В его мягкой ткани рука наткнулась на тонкую девичью лодыжку. Саша замер, подушечки очертили выпирающую косточку, губы растянулись в улыбке.

Она сидела напротив, согнув ноги в коленях, упиралась в теплую стенку печи острыми лопатками. Собранная, переписывающая очередной громадный кусок работы. Света, скользящего из окна, было достаточно, чтобы увидеть, как Смоль сосредоточенно прикусывает уголок губы, пробегая немигающим взглядом по ровным завиткам мелких букв. Длинные ресницы бросали тени, волосы еще влажные после бани, из которой она вышла пару минут назад. Розовая ночная майка задралась, обнажая полоску белоснежной кожи на тонких ребрах и углубление пупка. Низкая посадка шорт открывала выпирающие тазовые косточки, резинка оставила на коже чуть заметный розоватый след.

Почувствовав на себе пристальный взгляд, Катя подняла глаза, открыто и тепло улыбнулась. Ее мысли все еще летали в шумных кронах лесов, подглядывая за лешим, ныряли за острозубой кикиморой в глубокий бочаг, переливались крупными каплями в волосах русалок. Далекие от него и печи. Взгляд затянут мечтательной дымкой. Но даже сейчас совершенно увлеченная своими исследованиями и статьей, она дарила Бестужеву волны тепла. Мягкие, они накатили на него, укутали, когда пальцы Катиной ноги уперлись в его бедро, мимолетно погладив невесомым движением.

И что-то уютное свернулось в груди, что-то правильное. Саша почувствовал любовь. Такую всеобъемлющую и безусловную, что впору ластиться к тонкой руке, перетягивать на себя внимание. Прижиматься подбородком к острой девичьей ключице, заглядывая снизу вверх, просительно.

Потерянное введение вдруг потеряло для него свою значимость, посыпались ворохом листы работы с высокой печи, закружили в солнечных лучах, с возмущенным шелестом оседая на пол спутанной кучей. Господи, на этой печке было непозволительно мало места. Чтобы податься вперед, упираясь руками в горячий кирпич по обе стороны от девичьих бедер, уткнуться носом в шею. Смоль приглушенно охнула, отводя руку с собственной работой в бок, чтобы он ее не зацепил.

– Я сгоню тебя прочь, Саша. Пожалуйста, будь серьезнее, мы почти закончили.

Зубрила. Его зубрила.

Тихий смех завибрировал в глотке, вырываясь с протяжным выдохом. Защекотал девичью шею, зашевелил прилипшие к коже влажные пряди волос. Смоль застыла. Привычно, как умеет только она… выжидающе, с напускным осуждением, а у самой мурашки бегут по коже от его близости.

Катя невесомо хватает ртом больше воздуха и разжимает пальцы на бумагах, позволяя листам спастись в углу печи. Упирает руки ему в грудь.

– Я не шучу, ну, Саш!

– Я буду громко плакать, если ты решишь меня согнать. Выть навзрыд и растирать по щекам соп…

Она перебила его тихим смехом, сдаваясь, наклонилась вперед, обхватила теплыми ладонями щеки. Мир вокруг сузился, остались ее широкая улыбка и горящий взгляд.

– Замолчи, ради бога, такую чушь несешь.

С бархатным смехом Бестужев придвинулся, мягко целуя улыбающиеся губы. Язык игриво скользнул по нижней, и веселье Кати тут же схлынуло, она подалась навстречу. А Саша дразняще и плавно откинулся назад, с необыкновенно изощренным удовольствием отмечая, что Смоль приподнялась, зачарованно потянулась следом, не желая разорвать мягкого поцелуя.

Потому что это острая необходимость. Такая жестокая нужда, что оторвись они друг от друга… больно станет физически. Зависимость. Правильная, какая и должна быть. Это желание быть друг с другом, становиться единым целым, забывать о существовании мира вокруг – лучшее за всю его чертовски невыразительную и поверхностную жизнь. То, ради чего можно шагать в пекло. То, за что он готов умирать снова и снова.

Смоль уселась сверху, тонкие руки приобняли шею. Прижалась к нему грудью и плоским животом, словно льнущая к рукам кошка, требующая ласки. И эта откровенная жажда заставила его мягко рассмеяться в припухшие зацелованные губы:

– Блин, мне нужно чаще говорить о мужских слезах, похоже, это тебя заводит.

Усмехнувшись, Катя, дразня, прикусила кожу на линии подбородка, это словно пустило по телу ток и выбило его из собственной шкуры. С хриплым сухим вздохом он прикрыл глаза и судорожно сглотнул, наслаждаясь смелыми касаниями скользнувших под свитер горячих пальцев и губ, уводящих дорожки поцелуев куда-то за ухо. Когда Смоль неторопливо потянула его свитер вверх, заставляя приоткрыть затуманенные желанием глаза, Бестужев почти разлетелся на атомы. Хочет. Она жаждет их близости точно так же, как он, такая же одержимая.

Следом за свитером с печи полетела ее майка, взгляд Саши замер на ее обнаженной небольшой груди с ореолами розоватых сосков. Желание схватило за глотку, горячей волной толкнуло в пах. Самообладание рассыпалось ничтожным мелким крошевом, выдохнув ругательство, Бестужев торопливо подхватил Смоль под ягодицы, усаживая на себя. Потираясь, толкаясь вперед, ощущая, как ткань собственных спортивных штанов больно врезается в напряженный член. Катя прикрыла глаза, прижимаясь к нему плотнее, всхлипнула.

Она скользила навстречу его толчкам, сносила крышу каждым своим плавным движением. Имитируя секс так страстно и дико, что он горел, захлебывался в обжигающих импульсах удовольствия. Чувствовал, как требовательно сжимаются бедра Смоль на боках, как шумными вздохами и тихими стонами вырывается воздух из-под ходящих ходуном ребер. Пальцы Саши провели дорожку по плоскому животу, коснулись лопаток и требовательно сжали волосы, запрокидывая ее голову. Губы втянули солоноватую кожу на шее, прикусили, свободная рука опустилась на небольшую грудь, лаская и пощипывая напряженный сосок.