Больше чем смерть: Сад времени. Неадертальская планета. На белой полосе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Буш понял наконец, что Герберт в лучшие времена работал на шахте, а лавка была суверенной епархией Эми. В первые дни пребывания Буша во Всхолмье Герберт с удовольствием торчал в лавке дни напролет, помогая жене и коротая дни безделья в разговорах и пересудах с покупателями. Но шли недели, покупатели становились все более замкнутыми и угрюмыми, а то и досадовали открыто, что ничего не продается в кредит. А Герберт улыбался все реже и реже и вскоре из магазина исчез. Теперь он то и дело упрашивал дочь сопровождать его в долгих прогулках по болотам. Буш частенько смотрел им вслед — два темных силуэта брели к горизонту на фоне яркого весеннего неба. Но Джоан эти прогулки не доставляли удовольствия, и она вскоре от них отказалась. Герберт тогда тоже забросил прогулки и торчал теперь день-деньской на улице в группе других мужчин — таких же неопрятных, небритых и раздраженных.

Однажды поутру огромная толпа собралась у церкви, и владелец шахты, стоя на возвышении, произнес эмоциональную речь. Буш мог только догадываться о ее содержании, но шахтеры так и не согласились приступить к работе.

Буш был искусственно огражден от всего окружающего. Но эмоции его постепенно настраивались по камертону этих людей, и он открыл одно крупное преимущество своего нынешнего состояния перед своим «настоящим»: там он мог быть в центре событий и влиять на их ход, но тем не менее чувствовал себя эмоционально изолированным от происходящего.

У Эми уже почти подошел срок. Все свое время она проводила теперь в лавке, постепенно приходившей в запустение. Она совсем забросила семью; за детьми смотрела Джоан. На мужа она тоже перестала обращать внимание, а тот, в свою очередь, все реже и реже показывался дома. Герберт всегда возвращался только к вечеру, чтобы застать дома дочь. Краски весны играли теперь на ее щеках, хотя работать приходилось вдвое против прежнего, — скорее всего, то была заслуга ее молодого человека. С тех пор как жена его наглухо затворилась в себе, Герберт все больше нуждался во внимании дочери. Он даже иногда помогал ей купать ребятишек и сам готовил завтрак — чай с бутербродами. Эми ложилась рано, и по вечерам Герберт, обняв дочь за талию, увлекал ее за собой по каким-то делам в лавку. А иногда, бросив все дела разом, просто подолгу сидел, держа ее за руку и не сводя с нее глаз. Однажды в подобный момент Джоан что-то горячо возразила и попыталась вскочить и уйти. Герберт тоже вскочил, поймал ее и поцеловал — как будто для того, чтобы успокоить. Но только он попробовал ее обнять, как она выскользнула с ужасом в глазах и опрометью бросилась наверх. А Герберт еще очень долго стоял на том же месте, в беспомощном страхе обводя взглядом комнату; Буш уже испугался было, что тезке каким-то непостижимым образом удалось его заметить. Но нет, Герберта испугало что-то другое, и это что-то глубоко залегло в нем самом.

А сыновья его между тем росли, как трава в степи, весь день околачиваясь на улице с такими же оборванными и покинутыми детьми. Эми только разве не ночевала в своем магазинчике, частенько обращаясь к мужу так, словно впервые его видит. Нездоровый интерес Герберта к дочери напомнил Бушу чье-то давнее высказывание о кровосмешении: что табу, издревле наложенное на него, и дало толчок изоляции первобытного человека от себе подобных и побудило к развитию индивидуального сознания; а оно, как известно, породило цивилизацию. Если бы эндогамия, вопреки истории, сохранилась к тысяча девятьсот тридцатому году, Эми и Герберт могли бы быть двоюродными, если не родными, братом и сестрой; тогда, прожив вместе столько лет, они не были бы сейчас такими чужими друг другу.

Одна из причин семейной драмы Бушей всплыла на поверхность в один прекрасный день, когда Буш-привидение прогуливался с раннего утра по поселку. Он уже знал всех жителей в лицо, и ему доставляло живейшее удовольствие наблюдать за ними.

Вернувшись к полудню к бакалейной лавке, он заметил во дворе фургон, обычно подвозивший сюда товары. Буш вошел через парадную дверь в лавку — она была пуста. Тогда он зашел с черного хода (теперь, совсем сжившись с этой эпохой, Буш уже не проходил сквозь объекты, кроме экстренных случаев).

Эми и Герберт обнаружились в общей комнате в компании незнакомца — толстяка в строгом, с иголочки, костюме. Он как раз поднимался из-за стола, засовывая во внутренний карман сложенный лист бумаги. Буш отметил про себя, что гость улыбался натянуто и отстраненно, а Эми спрятала лицо в ладонях, и плечи ее едва заметно сотрясались от рыданий. Герберт, совершенно потрясенный, стоял рядом, беспомощно вцепившись в край стола.

Другой лист бумаги — видимо копия документа — все еще лежал на столе. Бушу удалось взглянуть на него одним глазком, прежде чем Эми убрала его. Из нескольких урванных строк он заключил, что Эми вынуждена продать магазинчик более крупной фирме — в той ситуации единственно разумный выход. Буш еще раз взглянул на Эми — и ее потрясение и скорбь тут же передались ему.

Толстяк отыскал выход без провожатых. Эми утирала рукавом слезы, а Герберт растерянно мерил шагами комнату.

Наконец Эми овладела собой, встала и бросила что-то резкое в адрес мужа, на что он ответил так же эмоционально. Мгновенно вспыхнула перепалка, переросшая в скандал — наверное, самый страшный за всю их совместную жизнь. По тому, что Эми в пылу ссоры часто указывала вниз по холму, Буш понял намеки на шахту — косвенную виновницу беды.

Скандал вскоре сменился потасовкой. Эми схватила со стола увесистый фолиант и швырнула в Герберта, задев его подбородок. А он, как разъяренный пулей зверь, ринулся на нее, наскочил и схватил за горло. Буш, сам не сознавая, что делает, налетел на них, размахивая руками, скользнул сквозь клубок сцепившихся и с разбегу ударился головой о камин. Герберт в пылу борьбы бросил Эми на пол и выбежал, хлопнув дверью.

Буш прислонился к камину, на который только что налетел. Он был полупрозрачным и едва ощущался, как и все вещи, сквозь энтропический барьер; однако ударился Буш довольно сильно. Голова гудела как колокол, но он был почти счастлив оттого, что инстинкт толкнул его на помощь женщине. Он приоткрыл глаза и увидел, что у Эми уже начались родовые схватки.

Вмиг забыв все собственные горести, Буш вылетел на улицу. Было два часа пополудни, и весь народ сидел либо по домам, либо в баре. Все дети Бушей куда-то исчезли; Герберта тоже нигде не было видно. И только тут Буш осознал, что, как ни старайся, все равно не сможет привлечь ничьего внимания, позвать на помощь. Ему изначально была отведена роль стороннего наблюдателя.

Дерек и Томми нашлись у железной дороги: они забавлялись со старой дрезиной в компании двух приятелей. Бабушка сидела на кухне у соседей.

Но Джоан он нашел только час спустя. Она сидела наверху в маленькой спальне, беседуя с подругами. Такая кроткая, бесцветная, — так далека она была от мысли, что мать в этот момент лежит в муках агонии тут же, в доме. Девушки все говорили и говорили, бледные губы их мерно шевелились. Изредка они улыбались или хмурились, иногда оживляли речь вялым жестом. Но о чем же они могли говорить? Буш знал жизнь Джоан вдоль и поперек, подглядывал за ней в ванной, в спальне, был свидетелем ее первого поцелуя. Ей было не о чем, совершенно не о чем рассказать — не было в ее жизни ничего, достойного запоминания. Так к чему же все это?..

Вопрос этот, если вдуматься, был актуален на протяжении всей истории человечества. Но Бушу казалось, что сам он задавал его себе слишком часто, в то время как остальные — гораздо реже. Его исколотая память воскресила один солнечный день на заре его собственной жизни… да, тогда ему было не больше четырех. Отец устроил для игр сына маленькую песочницу. Сын построил из песка большую крепость с тоннелем и окружил ее рвом. Он наполнил ров водою из ведерка (красного с желтой? — да, кажется, с желтой ручкой). Тут как раз под руку попался черный жук-рогач. Сын посадил его в игрушечную лодку с парусом. Легкий толчок — и лодку понесло течением в темный тоннель, а жук притом выглядел капитаном до кончиков его зазубренных рогов. Вот и вопрос — на него не было ответа тогда, нет и сейчас: чем был на самом деле жук? А сын? Кто назначил им эти роли?

И это «на самом деле»: что оно — свидетельство наличия чего-то, управляющего сознанием извне? Может быть, одно из проявлений Бога? Бог — всепоглощающее чуждое нечто из другой галактики, вобравшее в себя всех жуков, червей, кошек, сыновей и прочее, чтобы в своем эгоистическом стремлении попробовать жизнь во всех ее формах? Это было более-менее традиционным объяснением таинства жизни в его время. Было свое объяснение и у ученых, и у атеистов (то самое — со слепым случаем), и сотни других. И похоже, из них — ни одного верного.

На секунду все смешалось перед глазами Буша. Ему показалось, что он наконец-то нащупал ключ к потайной двери. Такие ощущения случались у него и раньше, но сейчас он был ближе к истине, чем когда-либо…

Он покинул беседовавших подруг, так ничего от них не добившись. А за порогом дома все залили лучи совсем уже летнего солнца.

В некоторых садах соседних домиков предпринимались попытки сформировать грядки для посадок, но тяжелая почва всячески этому противилась. Буш поднялся на самый гребень холма, осмотрелся, как он уже привык, — и увидел Герберта Буша.

Герберт брел, спотыкаясь, наверх, к дому. Буш тут же отметил, что тот был вусмерть пьян. Он ринулся к нему, бежал с ним рядом, забегал вперед — но он был лишь тенью, сгустком воздуха — ничем. А Герберт к тому же и не способен был в тот момент ничего замечать. Его лицо пылало, как раскаленный горн; видимо, эти несколько часов он пьянствовал в таверне с друзьями. По его несвязному бормотанию Буш заключил, что тот намеревался поддать жене еще, «чтоб неповадно было». Через минуту Герберт рванул на себя дверь лавки — и увидел ее распростертой на полу.

Герберт захлопнул за собой дверь, и Буш остался снаружи. Теперь он мог лишь подглядывать за происходившим через окно — изгнанный, беспомощный и потерянный.

Эми не пошевелилась. Ее мертвый ребенок лежал тут же — он так и не успел полностью появиться на свет. Герберт всплеснул руками и бросился на пол подле нее.

— Нет! — вскрикнул Буш, но только он сам и мог себя услышать. Он отстранился от окна и прислонился гудевшей головой к полуосязаемой стене. Нет, не могла она умереть! Ведь никто не сдается смерти легко. Умирают от голода, от злокачественной опухоли, с помощью падающего на голову кирпича… да мало ли как. Да, умереть все-таки несложно. Но она — она не была рождена для такого ужасного конца! Мечты ее юности… замужество… да что там — всего лишь несколько недель назад она казалась, несмотря ни на что, счастливой… Но теперь все потеряло смысл.

Буш в ужасе отпрянул: лицо Герберта появилось в окошке, и тяжелый взгляд пронизывал Буша насквозь. Лицо это, за минуту перед тем пунцовое, вмиг стало пепельно-серым; казалось, что изменилась и сама его форма. И Буш понял, что Герберт не видел и не мог видеть его. Он не видел вообще ничего, кроме разброда и хаоса в собственной жизни. Рука его потянулась к полке над умывальником, и скоро кулак его сжимал большую обоюдоострую бритву.

— Герберт, стой! — Буш в бессильном отчаянии барабанил по стеклу — все напрасно. Но он, забыв об этом, все равно кричал, размахивал руками… Герберт на его глазах перерезал себе горло, полоснув бритвой от левого уха почти до правого.

В следующую секунду он появился в дверях, все еще сжимая в руке лезвие. Кровь ручьем лилась по его рубашке. Он сделал три шага в сад и повалился в грядки с буйной растительностью, прямо посредине призрачной палатки.

Буш, схватившись за голову в немом ужасе, бросился прочь.

Вероятно, трагедия семьи Бушей была исторической необходимостью. Все жители поселка пожертвовали, что смогли, для сирот, весь поселок собрался на маленьком кладбище за церковью. Даже владелец шахты прислал своего представителя присутствовать на похоронах: видимо, Герберт был в шахте на хорошем счету. Тут же представителя окружила группка мужчин, и после долгого перерыва возобновились переговоры. Ужасное событие хорошенько встряхнуло всех, люди сбросили с себя полусонное оцепенение. Они жаждали деятельности — и вскоре соглашение было достигнуто.