Больше чем смерть: Сад времени. Неадертальская планета. На белой полосе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

I. В чужом саду

Домишки взбирались вверх по холму, лепясь друг к дружке, по обеим сторонам дороги. Все они были совсем крохотные — с одной-двумя комнатками в верхнем этаже, — но солидности ради сложены из камня, хотя и жались друг к другу, спасаясь от пронизывающих восточных ветров. При каждом домике имелся палисадник; располагался он всегда выше дома по холму — так что его вполне можно было засевать из окон второго этажа.

На гребне холма, где помещался последний каменный дом, находилась почти плоская площадка. Пройдя мимо этого дома, который оказался лавкой бакалейщика, Буш обернулся и посмотрел вниз. Весь поселок отсюда как на ладони. «Какое странное, однако, поселение», — без конца думал Буш.

По противоположному склону лепились весьма странные домики. Они были кое-как сляпаны из кирпича и располагались, окно в окно, ровными рядами. Из их окон не было другого вида, кроме как на болота, мокнущие под тяжелым облачным небом, — они простирались окрест, насколько хватало глаз. За гребнем холма маячил конек крыши бакалейной лавки.

Буш стоял и наблюдал. Масса дождевой воды вместе с порывами ветра обрушивалась на поселок, но на Буша, само собой, не падало ни капли. Между ним и этим неизвестным ему островком человеческой истории не могло быть никакой связи, кроме хрупкого, как перекинутый через бурный поток ствол дерева, мостика эмоций. Он чувствовал, что над жителями этого поселка тяготело что-то — как и над ним самим. Буш не заметил здесь до сих пор ни одной бесплотной тени из будущего, ни одного призрачного строения. Видимо, стремление вырваться из осьминожных лап нового режима забросило его в необычайно поздний (для Странников) период человеческой истории — ведь попасть сюда оказалось не так уж и сложно!

Стена дождя таяла понемногу, но контуры окружающих предметов не стали от этого четче — на поселок опускалось плотное покрывало сумерек. В домах постепенно зажигались огоньки. Но впереди, у подножия холма, громоздилась темная бесформенная масса, и вокруг нее — ни души, ни проблеска света. Буш направился прямо туда.

Чуть ниже по склону располагались несколько домов подобротнее и побольше, несколько лавок и церковь. Неподалеку обнаружилась железнодорожная станция какой-то древней конструкции — Буш впервые увидел такую наяву. А то, что так угрюмо маячило в отдалении, распалось на несколько скучковавшихся слепых строений. И надо всеми ними в сгущающемся мраке очертилось громадное неподвижное колесо, венчавшее деревянную башню.

Где-то здесь, неподалеку, бежали от станции в никуда невидимые рельсы. В одном из станционных бараков мигал неверный огонек; но в остальном эта глухая часть поселка тонула в угольно-черной темноте.

Почитай что вся жизнь поселения в этот час сконцентрировалась внутри и в окрестностях пивной. Заведение помещалось вверх по склону от церкви, так что ее видавший виды порог был на одном примерно уровне с желобом церковной крыши. Скромная дощечка над крыльцом гласила: «Молот и Наковальня (Эми)». Видимо, эта таверна, как крепкий коренной зуб, прочно вросла в свой клочок земли и переживет не одно поколение ее завсегдатаев — жителей поселка. По крайней мере Буш не мог проникнуть сквозь ее стены и должен был, как примерный любитель пива, войти через дверь.

В общем зале было сумеречно из-за плотной завесы сигаретного дыма. Мужчины группками сидели за столами и на скамьях; курили почти все, но пили на удивление мало. Одеты неброско и одинаково — в наглухо застегнутые темные плащи и кепки. Даже на лицо они как будто похожи; во всяком случае на их пепельно-серых лицах застыло одинаковое выражение безысходности.

Один из тех, кто потягивал-таки из кружки, одиноко сидел в углу за отдельным столиком. С ним здоровались и прощались входившие и выходившие, но за стол к нему не подсаживались. Одет этот человек так же бедно, как и остальные, — разве что в лице его было чуть побольше краски. Именно на него Буш обратил все свое внимание, потому что им вдруг овладела странная уверенность: этот человек носил его, Буша, фамилию.

Отшельник осушил свой стакан, встал, обвел глазами зал, будто что-то ища. Но отвлечься было не на что и не на кого. Тогда он поставил стакан на барную стойку и бросил в публику обращенное ко всем пожелание доброй ночи. Наверное, ему ответили тем же, хотя ни звука не проникало в изолированный мирок Буша.

Он последовал за своим однофамильцем. А тот ссутулился, вобрал голову в плечи и побрел, продуваемый промозглым ветром (которого не чувствовал Буш), по склону вверх.

Дойдя до бакалейной лавки на вершине, человек обогнул ее и постучался у черного хода. Конечно, он не мог заметить тут же, в саду, палатки Буша — тот по странному наитию установил ее именно здесь. Дверь открыли, выбросили трап — световую дорожку. По ней человек вошел в дом, а Буш скользнул туда же за его спиной.

Почему-то только сейчас припомнилась ему вывеска на фасаде: «Эми Буш, Бакалея и проч». Он решил пока не ломать голову над тем, почему именно сюда доставили его непредсказуемые волны сознания — в надежде, что все само разрешится в скором времени. Но мысль о том, что эти Буши, возможно, его дальние предки, его весьма позабавила.

Комната, в которой Буш тут же и очутился, была переполнена до невозможности. Трое ребятишек разного возраста челноками носились взад-вперед с радостными воплями, хотя Буш, конечно, не слышал ни звука. Самый младший — кожа да кости — был совсем раздет и оставлял за собой дорожки воды и мыльной пены. Видимо, он спасался бегством от старшей сестры, которая тщетно пыталась отловить его и водворить назад в большое корыто. Галопируя таким образом по комнате, малыш то и дело натыкался на грузную женщину в тапочках (она стирала в другом корыте белье), а иногда и на древнюю старуху, тихо сидевшую в уголке с клетчатым пледом на коленях.

Выслеженный Бушем человек, войдя в комнату, изобразил на физиономии праведный гнев и, видимо, принялся метать громы и молнии, потому что в комнате немедленно воцарился полный порядок. Младший мальчик походкой мученика вернулся к сестре и был тут же погружен в корыто. Его старшие братья в изнеможении повалились на деревянные ящики у стены, составленные в ряд и служившие скамьей, и затихли. Грузная женщина распрямилась и продемонстрировала мужу прозрачную, как решето, и заплатанную рубашку, которую стирала, — очевидно, с комментариями. И тут Буш заметил, что женщина уже на сносях.

Возраст старшей дочери на глаз определить было трудно; может, ей лет пятнадцать-девятнадцать. Она была миловидна, хотя зубы уже плоховаты; сам вид ее и манеры напоминали акварельный пейзаж, где тона искусственно сближены и приглушены. Все это наводило на тягостную мысль, что не бесконечное число лет отделяло ее от клевавшей носом в углу сморщенной старухи. Тем не менее улыбка играла на ее лице, пока она купала братца, заботливо обтирала и одевала его, а затем (частично с помощью отца) препровождала всю веселую троицу наверх, в спальню.

До сих пор Бушу не приходилось видеть спальни беднее этой. Младший из мальчиков спал на одной кровати с родителями; рядом на матрацах ютились оба его старших брата. То была самая просторная из двух спален; в комнатке поменьше едва умещалась одна-единственная кровать, где вместе с бабушкой спала старшая дочь.

Отец выплеснул воду из ванны-корыта в сад. Когда дочь вернулась, уложив братишек, он ласково усадил ее на колени, пока жена собирала на стол. А девочка с улыбкой обвила руками шею отца и прижалась щекой к его щеке.

Вот так семейство однофамильцев Буша коротало свои дни. За последующие несколько недель Буш успел до тонкости изучить их характеры и привычки, узнал и их имена. Мать семейства и хозяйка бакалейной лавки прозывалась Эми Буш, что явствовало из вывески. Когда пожилой леди случилось побрести на почту, Буш, глядя в ее пенсионную книжку, прочел и ее имя: «Алиса Буш, вдова». Однажды призрачный Буш, стоя позади Буша во плоти в очереди за пособием, заглянул через его плечо в персональную карточку — и так познакомился и с ним. Полустертые буквы на карточке гласили: «Герберт Уильям Буш». Старшую девочку звали Джоан, ее непоседливых братьев — Дерек и Томми. Как звали младшего, Буш так никогда и не узнал.

Поселок, как он тоже вскоре выяснил, назывался Всхолмьем. На обрывке газеты, который носил по улице ветер, значилась дата «Март, 1930». Итак, от его собственного времени Буша отделяло сейчас всего лишь сто шестьдесят два года. Здесь, понятно, нечего было и искать Силверстона; но и агенты Глисона не смогли бы также добраться до Буша, вздумай они пуститься по его следу. Тут он чувствовал себя безопаснее, чем где-либо; но мысль о таинственной силе, доставившей его сюда, не давала ему покоя. Буш все еще не мог подчинить себе ту часть мозга, которая выбирала направление его Странствий. Функции его во всяком случае очень напоминали миграционный инстинкт у птиц.

Однако не его цель и не его безопасность доминировали в мыслях Буша. О чем бы ни думал он, какую бы сцену ни наблюдал, память неизменно возвращала его в ту глухую комнатку-камеру с кровавыми пятнами на полу и стенах, где он, повинуясь какому-то животному инстинкту, ударил Лэнни клюшкой для гольфа. Та комната не шла у него из головы, превратившись постепенно в навязчивый кошмар. Ему припоминался сверкавший в упоении взгляд Стенхоупа и одновременно — пригашенная молния презрения в глазах Хауэса в тот момент, когда он покидал камеру пыток. Буш и сам понимал, что изрядно деградировал (спасибо сержанту!), и процесс этот сейчас всего лишь замедлился, но не прекратился. Впервые в жизни он начал мыслить теологическими категориями; он пришел к выводу, что совершил тяжкий грех, и сюда, во Всхолмье, направился в добровольное изгнание.

Весь этот сгусток мыслей висел камнем на его шее, но он, как ни странно, не сделал ни единой попытки его сбросить. Содеянное было худшим из его проступков. Буш начал уже склоняться к такой мысли: а не правильнее ли было бы, если бы это изгнание оказалось высшей и крайней точкой его жизни, — тогда тот день детства, проведенный в саду взаперти, оказался бы самым подходящим наказанием за такой проступок. Стоило только представить, что жизнь его вдруг потекла в обратном направлении, и все логически вставало на свои места! В призрачной палатке в саду тысяча девятьсот тридцатого года он иногда пытался плакать, чтобы вышло наружу все, гнетущее душу. Но затем ему казалась лицемерной мягкость в человеке, который мог с наслаждением ударить слабого, — и глаза его стекленели, слезы испарялись.

А тем временем перед глазами-стеклами одна за другой проходили сцены из жизни посельчан. Буш не сразу понял, чем зарабатывают свой хлеб местные жители; он это выяснил, только разглядев при дневном свете сонмище угрюмых строений по ту сторону железной дороги. С трудом он убедил себя, что это была угольная шахта. В его «настоящем» такие шахты еще работали кое-где, но выглядели они куда симпатичнее.

Сразу за шахтой начиналась тропинка. В один из весенних дней Буш пошел по ней вслед за Джоан. С ней шел юноша, такой же, как она, — без кровинки в лице. Скоро они оставили позади мертвую громаду шахты (там не видно было ни души). Кончилась унылая болотистая равнина, и тропинка вывела к реке. Декорации на сцене вдруг поменялись: вокруг возникли деревья в дымке проклевывавшейся листвы. Показался и горбатый мостик — опора, как будто специально подведенная под перекинутую через реку тропинку. Здесь Джоан как бы нехотя позволила молодому человеку себя поцеловать. Любовью и надеждой светились их взгляды; но затем, внезапно смутившись, влюбленные быстро пошли вперед. Они оживленно беседовали о чем-то, но Буш не слышал (и рад был, что не слышал) их разговора. Дорожка вилась вдоль кирпичной стены. Молодые люди задержались около нее ненадолго, а потом, все так же не сводя друг с друга сияющих взоров, повернули назад, к поселку. Буш не пошел за ними дальше: его давно уже покинула юношеская уверенность в будущем.

Заглянув за каменную ограду, Буш обнаружил опрятный дом, утопавший в мареве одевающегося зеленью сада. Без затруднений проникнув в сад сквозь стену, Буш обошел усадьбу кругом. Из своих наблюдений он заключил, что это было крупнейшее поместье в округе и хозяева его, несомненно, владели и шахтой. Это никак не укладывалось у Буша в голове: в истории он разбирался слабо и никак не мог убедить себя, что кто-то может владеть углем — продуктом, принадлежащим только земле, и никому другому.

А тем временем летели и летели дни. Целиком погруженный в себя, Буш очень поздно понял, что весь район скован затянувшейся забастовкой. И действительно, парализованным казалось все, что могло двигаться. Хотя жизнь вроде бы и шла своим чередом: мягчали ветры над болотами, и передник Эми Буш оттопыривался все больше и больше, но все дела мужчин теперь сводились к ничегонеделанию. Бушу уже казалось, что он знает цель своего пребывания здесь: ему предстояло научиться сочувствию и состраданию.

Буш так и жил в саду за бакалейной лавкой, по-спартански растягивая свой запас пищевых концентратов. Тем временем огородные посадки бодро пошли в рост — им нисколько не мешала неосязаемая палатка Буша.

Место для лавки выбрано лучше некуда: ее покупателями являлись все обитатели каменных построек на склоне, которым лень было лишний раз сбегать вниз-вверх по холму к магазину у таверны. Однако сейчас покупали мало: деньги у завсегдатаев кончались, а вот конца забастовке пока не видно. Эми Буш не в состоянии и дальше продавать в кредит: поставщики требовали платы.