– Почему?
Они смотрели друг на друга целых четыре бесконечных секунды, и Маркус знал: отвечать не нужно. Монс как-то неуклюже погладил его по голове.
– Все будет хорошо, вот увидишь.
– Когда?
– В конце концов.
– Нет, папа. В конце концов будет очень плохо.
Монс грустно посмотрел на сына. Ему так хотелось его приободрить, но в голову ничего не приходило.
– Мне не надо было звонить, да? – спросил он тихо.
– Ничего страшного.
– Тебя дразнили, потому что я звонил?
– Нет. Ты звонил, потому что меня дразнят.
Монс порылся в кармане в поисках сигарет, хотя не курил уже полгода.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал, Маркус?
– Останься со мной, папа.
Первым заплакал Монс.
– Все не страшно, папа, – тихо сказал Маркус. – Ты же здесь.
– Мне надо на работу.
– Позвони и скажи, что у тебя… звенит в ушах.
– Откуда ты знаешь?
– Отгадал, – сказал Маркус. – Поиграем в шашки?
Сигмунд пришел в половине седьмого узнать, как дела. Маркус сказал, что все отлично. Ему просто пришлось остаться дома и ухаживать за отцом, у которого случился внезапный приступ звона в ушах. Сигмунд рассеяно кивнул.
– Надеюсь, тебе не пришлось протыкать дырки в барабанных перепонках господина Симонсена? – спросил он.
Монс сказал, что ему уже намного лучше и что Маркус спокойно может пойти в школу на следующий день.
– Всему свое время, – сказал Маркус. – Можно нам одно мороженое, папа?
– Можно даже два.
– Большое спасибо, господин Симонсен, – ответил Сигмунд. – А в глазах у вас мелькает, когда звенит в ушах?
– Нет, не мелькает.
– Потому что, если мелькает, вам надо к врачу.
– Ну хватит уже говорить о моих ушах, – сказал Монс, которому на мгновение показалось, что в глазах мелькает со страшной силой, но потом он сообразил, что в ушах у него не звенит, по крайней мере когда об этом никто не спрашивает.
– И как, Сигмунд, нынче дела в школе?