Бесконечно длинная весна: читать начало книги онлайн

Девушка проводит прямую линию в воздухе перед собой, как будто море – геометрически правильная фигура. Глаза блестят темно и сосредоточенно, зрачки расширены. Внезапно она – красивая, мерцающая. Умолкает и кладет руки на стол, как будто снова посмотрела на себя со стороны и осталась недовольна.

– And you? – говорит девушка, и акцент у нее не итальянский. Какой угодно, но не итальянский. – I mean, you’re not from here either, are you?[36]

Она смотрит на темные волосы девушки, зачесанные назад и собранные в короткий, курчавый хвостик, их хочется потрогать. Такие ли они жесткие, какими кажутся? Она откусывает от бутерброда, жует и говорит:

– I’m a displaced person, – вкус белого хлеба, яйца и майонеза. – I have displaced myself[37], – добавляет она и улыбается.

Девушка отвечает очередной широкой улыбкой и кивает, не задавая новых вопросов, как будто такого ответа достаточно. Может быть, так оно и есть.

– My name is Augustina. And you…

– I have to start the meeting! – перебивает она: часы на стене показывают – давно пора. – Sorry, I cannot talk to you anymore, I have to work[38].

Девушка поднимает руки перед собой, ладони повернуты к ней – почти мужские руки, грубо сочлененные фаланги пальцев, – берет свою сумку и садится за другой столик, но через пару секунд встает и подходит к стойке.

Сеть кафе требует пароля, минуты уходят на то, чтобы его разыскать, ввести знаки. Впрочем, она не особо волнуется: женщина, с которой предстоит говорить, спокойно относится почти ко всему – плохой связи, неожиданным сбоям, девочке, тянущей ее за рукав.

– Здравствуйте! Рада видеть вас, как вы? Простите, что опоздала.

– Ничего страшного. А вы как? Вы не дома? Какое интересное освещение.

Она косится на девушку, которую, может быть, зовут Августина: та купила такой же белый бутерброд и ест, уставившись на плазменный экран. Показ мод продолжается: вьющиеся шлейфы, подиум посыпали песком, женщины-ящерицы.

– …и я стараюсь оставаться счастливой. Поддерживать подвижность тела, упругость мышц, более-менее ровное поступление серотонина. Только так можно жить, зная, что двадцатый век – был. Я не стараюсь забыть, не стоит и пытаться. Кроме того: невозможно вытеснить воспоминания, которые принадлежат не тебе, правда? Или возможно?

Клиентка выдерживает паузу, которую, очевидно, следует заполнить ответом.

– Да, нет, как знать… В каком-то смысле, конечно, невозможно. С другой стороны – конечно, можно.

– Именно, поэтому я думаю: помогает равновесие. Стремиться к равновесию. Ежедневно прилагать усилие, соответствующее тяжести знания. Вижу картину: женщина пытается заградить ребенка собственным телом. Покупаю юбку, от которой радостно. Нахожу статистические данные о недоедании и болезнях у рабочих, которые искали лучшей жизни в чужой стране, – а потом ищу приятную музыку, под которую можно потанцевать. Идеальный вариант, конечно, – если музыка тоже захватывает, как и судьбы нелегальных эмигрантов, пробирает до костей. Сплав реальностей – ни одна из которых не является реальной! – клиентка прыскает от смеха.

Она улыбается и кивает. Думает о птицах, щебечущих с такой силой, что тельце чуть не лопается – и как только в нем помещается столько звука, столько силы! А потом находишь их на земле. Безжизненные крылья раскинуты в стороны, клюв приоткрыт, несколько перьев шевелятся на ветру. Эта клиентка – такие легкие деньги, что даже неловко.

– Вы выбрали разумную стратегию. Разумную стратегию, которая работает, – говорит она, думая о том, что этот день не будет длиться вечно, что где-то надо будет переночевать. Снова косится на темноволосую девушку. Августина – если ее и правда так зовут – доела, смотрит в окно. Подперла голову ладонью, локоть на столе – как рок-н-ролльный ремейк «Горничной на кухне» Рембрандта.

Район на окраине города, где живет темноволосая, несет на себе отпечаток серых времен. Съемная квартира на верхнем этаже затертого подъезда. Бряцанье тяжелой связки ключей, массивная дверь – будто из иного мира, чем зеленые стены с надписями на непонятном языке. Или на никаком языке – просто выбросы графической энергии, серебристые протуберанцы беспокойного солнца. Чирк-чирк, йоу, поверхности для того, чтобы оставлять на них следы.

– The keys[39], – объясняет девушка, хотя ее ни о чем не спрашивали. – Использую только два из них. Остальные просто приятно держать в руке.

Они заходят в крошечную прихожую, оклеенную оранжевыми обоями. Они контрастируют с сумраком подъезда до рези в глазах. Квартира пахнет жизнью, поставленной на паузу, почти выветрившимся чадом старой кухни. Она снимает пальто, вешает на пустой крючок у двери.

– Можешь побыть тут без меня, – говорит девушка, не снимая куртки, но опустив на пол спортивную сумку. – Мне надо вернуться в офис. Приду, когда закончу. – Она взвешивает ключи в руке, улыбается гостье и через пару секунд поворачивается и выходит, не дождавшись утвердительного ответа на незаданный вопрос.

Она смотрит, как закрывается дверь. Никто не вставляет ключ в замок, не проворачивает до щелчка.

Квартира симметричная, как книга. Комната направо, комната налево. Ванная и кухня. Она заходит в ванную, оглядывается. Ванна в царапинах, они оставили бы красные следы на детской попке. Две круглые баночки с кремом на стеклянной полке под зеркалом. «День» и «Ночь». Она откручивает крышку дневного, принюхивается. Без отдушки: маслянистая, глухая горечь. Она ставит банку на место и опускается на колени перед стиральной машинкой. Обнимает ее обеими руками, прижавшись ухом к прохладному белому боку. Машинка молчит, отдыхает. Через некоторое время слышится слабый гул, едва различимый: как шум кровяных токов сквозь толщу околоплодной жидкости, как пузырьки газа в кишечнике, как медленные движения слизистых. Она полулежит на холодном кафеле, одно колено на мягком пластмассовом коврике, в аромате стирального порошка и ветхих труб, и в приоткрытую дверь ванной проникают лучи света, и, возможно, она тоже напоминает ремейк Рембрандта, или Хоппера, но ей этого не видно, ведь никто не может увидеть себя со стороны, никто не может слышать самое себя. Потому они и звонят, потому и платят бешеные деньги за эти часы, потому и покупают «комплексные консультации», что бы это ни значило, потому платят за взгляд со стороны, за пару ушей, а остальное не имеет значения. Она встает и идет в одну из комнат, садится на кровать. Подтягивает ноги к животу, обнимает колени. Есть ли вообще этот офис? Может быть, темноволосая рассекает по городу в своих узких джинсах и очень, очень удобной обуви? Подходит к тем, кто бредет по улице с потерянным видом? И что потом с ними делает? Может быть, в этой квартире есть тайные двери, ходы, кладовые? Тело встает с кровати без спросу, ковыляет к каморке между комнатами, открывает тонкую дверцу. Две кнопки пылесоса непонимающе смотрят на нее, жмурятся от неожиданного света. Она закрывает дверцу, идет обратно к кровати и садится, откинувшись к стене. Едет вверх на невидимом лифте, все ближе к небу, которое кажется чем-то конкретным, достижимым. Чем ближе, тем ýже небо. Наконец остается лишь полоска, и она ударяется о нее головой, о старомодную батарею, выкрашенную серебристой краской. Видит застывшие подтеки, ее тошнит. Голова болит сильнее прежнего. Мобильный звонит, и она вытягивает руку, придвигает к себе сумку, отклоняет звонок, не глядя на экран. Ложится на спину, отключает телефон от мобильной сети. Тот принимается блуждать в радиопространстве, путаясь в вайфай-сетях. Самое причудливое название – goddesswannadie. Она заглядывает в календарь: cегодня больше ничего не будет. Вытягивается на кровати, руки под голову, желтые подтеки на потолке – острова, а она плавает от одного к другому. В этом городе много паромов: пришвартуются здесь, переночуют сутки-другие – и плывут дальше.

Ее будит стук клавиатуры в другой комнате и эхо громких вздохов меж пустых стен. Она встает, трет лицо ладонями, покусывает губы и идет к девушке, которую, может быть, зовут Августина.

– Are you hungry? I can cook something. If you want[40].

Темноволосая смотрит на нее снизу вверх, сидя на полу в гнезде из подушек, улыбается. Ее рот чуть светлее кожи лица, как будто пигмент не сумел перебраться через возвышение по контуру губ.

В холодильнике есть кефир. Открытая упаковка фиников, в которую кто-то выплевывал косточки. Банка сардин. Кусок сыра с отчетливыми следами человеческих зубов. В кухонном шкафу: упаковка овсяных хлопьев. Она возвращается в комнату:

– Есть ли тут продуктовый магазин… Августина?

– Хотя бы попробуй, – произносит она, самой себе удивляясь. – Ты должна хотя бы попробовать.

[36] – А вы? … То есть вы тоже не отсюда родом, верно?

[37] – Я перемещенное лицо … я сама себя переместила.

[38] – Меня зовут Августина. А вас…

[39] – Ключи.

[40] – Ты проголодалась? Я могу что-нибудь приготовить. Если хочешь.