– Нет, – ответил Чжаочжоу.
– Но все живые существа обладают природой Будды, – сказал монах, – почему же собака не обладает ей?
– Потому что она уже заключена внутри ее сознания-кармы.
Гунъань этот действительно крайне сложен для понимания: на один и тот же вопрос даются, казалось бы, абсолютно противоположные ответы. А учитывая, что вопрос «обладает ли собака природой Будды?» вообще многократно повторялся и интерпретировался самыми различными наставниками (в том числе и самим Буддой), то задача становится еще труднее, поскольку ответы даются всегда разные и при этом всегда – безошибочно точные. Ответ на этот вопрос заключен в самом понимании того, что нет вообще никакого различия между понятием «внутренняя природа», «собака» (или любое другое существо) и «Будда». А поэтому приход к осознанию того, что вопрос сводится к «обладанию самим собой», обессмысливает вопрос и одновременно придает смысл концепции «стать буддой, взирая на собственную природу».
После просветления Умэнь написал короткое четверостишие, так передав свое состояние:
Сборники чаньских гунъаней активно компилировались и в XVIII–XIX вв., составляются они в некоторых чаньских монастырях и по сей день, но в целом сама традиция медитации на гунъанях оказалась настолько блестяще отработана в период Средневековья, что новые темы не могут уже дать ничего принципиально нового – ведь и старое еще не до конца осмыслено.
Гунъани так бы и остались своеобразной китайской традицией пробуждения сознания, если бы не их возросшая популярность в Японии. Именно из Японии гунъани-коаны приходят в западную науку, а затем и популярную литературу. Здесь они становятся тем, чем и привыкла считать их досужая западная публика – забавными побасенками из жизни необычных дзэнских мастеров, «парадоксальными загадками». Безусловно, о существовании глубокого смысла за пределами видимого диалога известно практически любому, кто хотя бы в общих чертах знаком с дзэнской традицией, но в большинстве своем это остается лишь теоретическим знанием. Реальный парадокс коанов заключается в том, что вырванные из контекста общего воспитания, из методик медитации, дисциплины тела и многого другого, они не смогут «сработать».
Одним из самых первых сборников коанов, ставших известным среди западной публики, стало собрание под названием «101дзэнская история», составленное в 1919 г. японским автором Ногэном Сэндзаки на основе коанов XIX— начала XX в. Туда также вошли отрывки из сочинения знаменитого японского мастера XIII в. Мудзю «Сасэкисю» («Собрание песка и камней»). В70-е гг. ХХв. это собрание было переведено П.Репсом под названием «Плоть и кости Дзэн» (Zen Flesh, Zen Bones). Особенность этого собрания заключалась в том, что многие старые китайские истории были переделаны на новый лад и «японизированы». Прежде всего, в них действовали уже не китайские, а японские наставники Дзэн, а старые китайские монахи и молодые послушники были заменены университетскими студентами или даже профессорами, которые должны были противопоставить «мертвое» университетское начетничество «живому» дзэнскому опыту. При этом сами истории оставались такими же, как и в китайском Средневековье, но благодаря переработке они стали шире известны именно в японской интерпретации. Именно так по миру пошли гулять истории про «хлопок одной рукой», «переполненную чашку, в которую больше не влить чая», и многие другие.
Гунъани – это вызовы нашему спящему сознанию. Это не взгляды отдельного человека на сущность вещей. Они есть отпечатки сознания мастеров, которых мы, возможно, никогда лично не повстречаем, но по-прежнему способны воспринять послания от них.
Эти истории отнюдь не сложны, их понимание тяжело лишь для напряженно думающего сознания. Стоит просто успокоить сознание, взглянуть на мир непредвзято, вне теорий и сложных концепций, как внезапно окажется, что только кажущиеся «парадокс» и «загадка» расставляют в этом мире все на свои места. Позволь лишь сознанию стремительно и непредвзято реагировать на этот мир, при этом будучи им не затронутым, – и тогда гунъань «попадает в цель».
Наставник Чжаочжоу как-то посетил мастера Чжуюя. Стоило ему подняться в зал для медитаций, как Чжуюй внезапно крикнул:
– Посмотри-ка на стрелу!
– Смотрю на стрелу! – тотчас откликнулся Чжаочжоу.
– Она уже пролетела!
– Она попала в цель!
Китайское название настоящего сборника уже само по себе представляет собой своеобразный гунъань – «Чань лай – си цюй», что дословно можно перевести как «Чань пришел – путы спали» или «Созерцание пришло – скованность ушла». Такое название объясняется тем, что каждая история состоит из двух частей: собственно гунъаня (что и обозначается как «приход Чань», или «приход созерцания») и небольшого комментария к нему («путы спали»), в ряде случаев действительно дающего нам пояснение наиболее сложных мест, а в других случаях – представляющего новую чаньскую загадку, над которой стоит поразмышлять. Такое построение текста по принципу «основной текст – комментарий» вполне традиционно для чаньской литературы: человеку кажется, что он вот-вот достигнет ответа на внутренний вопрос гунъаня, а комментарий внезапно разворачивает его к совсем иной грани реальности. К ряду историй переводчиками составлены некоторые пояснения, дающие интерпретацию наиболее сложных понятий, связанных с буддийским учением.
В настоящий сборник вошли гунъани из нескольких произведений. В своей основной части он представляет собой набор историй из «Записей о передаче светильника, составленных в годы правления под девизом Цзиньдэ» («Цзиньдэ чуандэн лу», XI в.). Часть юйлу пришла из сборников «Сутры помоста Шестого патриарха» (в разных редакциях VI–VIII вв.), «Записи высказываний учителя Ма-цзу из провинции Цзянси» («Цзянси Ма-цзу Даоъи юйлу»), «Речения наставника Линьцзы» («Линьцзы лу», IX в.), «Речения с Лазурного утеса» («Биянь лу», XII в.) и «Застава без врат» («Умэнь гуань», XIII в.).
Перевод текста гунъаней и комментариев осуществлен А. А. Масловым, также несколько гунъаней переведены Е. С. Логиновой.
Созерцание пришло, и путы тотчас спали
Во всем повинуйся судьбе
Созерцание приходит
Стояли дни последней декады летней жары. Газоны у монастыря совсем пожухли и пожелтели.
– Надо бы поскорее разбросать немного семян травы! А то очень неприглядно! – сказал молодой монах.
– Подожди, пока спадет жара, – отмахнулся наставник. – Следуй времени!
В осенний праздник Луны наставник купил мешок семян и велел молодому монаху посеять их. Но поднялся осенний ветер, половина семян была посеяна, а половина оказалась развеяна ветром.
– Так не годится! Слишком много семян развеяно ветром! – воскликнул молодой монах.
– Ничего страшного. Из развеянных семян больше половины бесплодны и все равно не дали бы всходов, – сказал наставник. – Следуй природным свойствам!
Посеянные семена тут же начали склевывать налетевшие птицы.
– Что за наказание! Птицы склюют все семена! – молодой монах в сердцах затопал ногами.
– Ничего страшного! Семян много, до конца их не склюют! – сказал наставник. – Принимай мир, какой он есть!