Диалоги китайских мудрецов. Чань-буддийские истории об истине, безумии и радости: читать начало книги онлайн

© Маслов А. А., текст, 2024

© ООО «Феникс»: оформление, 2024

Чаньские речения: пробуждающие голоса

Достаточно лишь тени от плетки!

Как-то один прохожий пришел к Будде и спросил: «Можете ли вы поведать мне об истине, не используя слов, но и не отбрасывая слова?»

Будда остался в молчании.

Человек поклонился и поблагодарил Будду: «Благодаря вашему высочайшему милосердию я избавился от всех пут и иллюзий и вступил на Путь».

Когда человек ушел, ближайший ученик Ананда спросил у Будды:

– Так почему же он прозрел?

– Хорошая лошадь пускается вскачь лишь при виде тени от плетки! – ответил Будда.

Отличная иллюстрация из чаньского сборника «Застава без врат»: самое сокровенное и тонкое всегда передается вне слов, жестов и трактатов! Но значит ли это, что достаточно побыть рядом с мастером, посмотреть, как он многозначительно молчит, – и тотчас прозреть всю глубину бытия? Конечно, нет. Важно, чтобы сознание человека само было подготовлено к этому, а мастер лишь дает небольшой толчок. Ведь, следуя основной мысли этого диалога с Буддой, не всякая лошадь понимает смысл «тени от плетки», а лишь хорошая. Вот эти «толчки сознания» (чаньский мастер назвал бы их подзатыльниками или оплеухами нерадивому ученику) и передают нам многочисленные диалоги, которые приведены в этой книге.

Обычно такой жанр принято называть в западной литературе «коанами» и трактовать его как «парадоксальные диалоги дзэнских мастеров». Насколько они «парадоксальны» и являются ли загадками для кого-то еще, кроме досужего западного читателя, мы поговорим чуть ниже. Пока же заметим, что «коан»– это привычное для западного читателя японское обозначение дзэнских (чаньских) коротких диалогов, а по-китайски этот жанр звучит как гунъань.

Другое название для того же жанра – «цзифэн юй», дословно «речи словно отточенный клинок», или «стремительные речи», – очень точно передает яркий характер этих диалогов. Обмен фразами, выкриками, жестами похож на короткую, порою яростную схватку, при которой никто ничего не теряет, но лишь обретает.

Традиция гунъаней – это не просто особая часть восточной литературы, это часть восточноазиатского парадоксального мышления, когда необычное становиться нормой и когда обыденное превращается в парадоксальное. Возможность перевернуть весь мир с ног на голову и обратно, вывернуть его наизнанку, поиграться с ним и опять поставить обратно становится важнейшим методом воспитания сознания.

Дословно «гунъань» означает «общественные записи», или «общедоступные записи о типичных случаях». Уже в период позднего Средневековья точное происхождение этого термина было не очень понятно: так, китайский интеллектуал и ученый Чжунфэн Минпэнь (1263–1323) предполагал, что «гунъань» является стяжением от выражения «гун фу чжи аньду», распространенного в Китае в период Тан в V–VII вв., что можно перевести как «общедоступные записи о типичных случаях». И это в известной степени восходит к юридическому термину, указывающему на судебные прецеденты. Действительно, гунъани – это «прецедентные случаи», на основе которых строится вся дальнейшая практика.

Дословно «ань» обозначало стол, за которым сидел судья – «гун». В целом сравнение чаньской практики обучения через диалоги с китайской судебной системой очень точное: ученик и учитель воспроизводят нечто типологическое, причем как типологически точный ответ, так и характерную ошибку – и то и другое служит матрицей или примером для воспитания последующих поколений учеников. Вообще, система внезапных вопросов, на которые мастер ожидает правильный ответ (а его может и не быть вовсе!), действительно в известной мере воспроизводит юридическую практику средневекового Китая, где судебное решение нередко принималось не в результате расследования, а как результат заслушивания ответов подсудимого и их оценки. По сути, способность подсудимого точно показать правильную грань реальности (или «правильную для себя» – кто знает, где эта реальность?!) напрямую соотносилась с тем, признают его виновным или нет.

Первые большие собрания гунъаней составляются наставниками Хуанбо Сиюнем (720–814) и Юньмэнем (864–949), и именно в них впервые используется понятие «гунъань» в следующем контексте: «Твой случай абсолютно ясен (цинчжэн гунъань), так дай же я отвешу тебе тридцать оплеух». Таким образом наставники как бы проводят суд над слабыми способностями своих последователей и выносят приговор – в данном случае задают хорошую трепку своим нерадивым ученикам.

Строго говоря, сборники гунъаней являются частью особого литературного жанра, называемого «юйлу»– дословно «высказывания и речения», или «речения и обсуждения». Юйлу представляли собой сборники высказываний чаньских учителей, их диалоги с учениками, отрывки из проповедей, биографии, примечательные эпизоды из жизни. Все эти высказывания и факты начиная с VII в. сводились воедино мозаичным образом, нередко без всякого хронологического порядка и вне ясной тематики. Визвестной степени такой жанр повторял народные рассказы, исторические анекдоты и забавные побасенки. Обычно юйлу составлялись непосредственными учениками наставника, которому посвящался трактат. Объем таких произведений мог быть самым разным, поскольку никакой фиксированной формы они не имели: некоторые представляли собой лишь один цзюань («свиток») в несколько страниц, другие состояли из трех-четырех, а порою и десятков цзюаней.

Некоторые китайские авторы считают, что юйлу– это лишь словесная часть гунъаней, в то время как гунъани могут включать не только разговор, но и различного рода действия: поступки, жесты, например удары, шлепки, нацеленные на то, чтобы пробудить сознание ученика и избавить его от догматов. Мы же рассматриваем юйлу как особый литературный жанр, описывающий специфическую культуру диалога (в том числе внесловесного), распространенного в чаньских школах. И в этом плане высказывание какого-нибудь чаньского мастера ничем не отличается от внесловесного, но при этом вполне явственно идущего диалога между несколькими людьми.

С самых первых моментов развития учение Чань сразу же заявило о себе как об особом направлении, базирующемся на созерцательной, медитативной практике, что, собственно, и обозначал сам иероглиф «чань» (или «чаньна» – транслитерация от санскритского «дхиана»). Формально Чань как одно из ответвлений буддизма – махаяны – зародилось в Китае в самом начале VI в. – именно в этот момент в Китай из Индии приходит 28-й патриарх буддизма Бодхидхарма, который проповедовал «взирание внутрь своего сердца» как основу очищения сознания и за счет этого – «обнаружение Будды внутри себя». В реальности же созерцательный буддизм (в противоположность «буддизму монастырских правил» и «буддизму трактатов») являлся составной частью этого учения с самого момента своего зарождения и во многом был связан с ранней индийской йогической и джайнистской практикой. Уже в самой Индии, еще до прихода этого направления в Китай, выделилось направление «учителей Ланкаватара-сутры» – наставников, которые использовали в своей практике постулаты, изложенные в «Ланкаватаре-сутре», составленной между IV и V вв. Сама эта сутра передавала несколько философских диалогов, которые Будда имел с несколькими последователям на «горе Ланка» (на острове Цейлон, или Шри-Ланка). Эта сутра и легла в основу «созерцательного буддизма» и была неоднократно переведена на китайский язык разными авторами: сначала Дхармараксой между 412 и 433 гг. (этот перевод не сохранился), Гунабхадрой в 433 г., Бодхидручи в 513 г., Сиксанандой в 700–704 гг., при этом объем переведенного текста был разный (соответственно в 4, 10 и 7 «свитков»-цзюаней). По преданию, именно этот текст активно использовал в своей практике Бодхидхарма, который ввел сутру в регулярный монашеский оборот.

Бодхидхарме же приписываются и четыре основных постулата Чань: «Не опираться на письменные знаки», «Не передавать учение вовне», «Непосредственно взирать на свое сердце», «Прозревая свою изначальную природу, стать буддой». Впрочем, нередко те же принципы приписываются и самому Будде, но в целом их происхождение для нас здесь не особенно важно – главное, что разные школы китайского буддизма, которые и стали постепенно обобщаться под названием «Чань», положили в основу своей практики принцип прямого, не опосредованного ничем (в том числе и чтением священных текстов) «прозрения своей чистой природы», «прозрения изначального сердца». Вся практика сводилась, по сути, к обнаружению своего изначального лика, существовавшего еще до того момента, когда повседневная жизнь и социальная среда замутили наше сознание. И в этом состоянии человек уже ничем не отличается от Будды – ни по своим изначальным, данным ему при рождении, свойствам, ни по своей роли в этом мире. Итак, достаточно лишь очистить сознание. Но как?

Ведь всякий текст, пускай даже священный, может быть понят неправильно, комментарии на него, пускай составленные древним мудрецом, могут еще дальше увести нас в сторону или, того хуже, создать в нас иллюзию того, что все, что прочитано, и есть наши личные мысли и опыт. А за ним в действительности стоит лишь повторение чужих мыслей, но никак не личное духовное переживание. Читая тексты, человек уподобляет себя героям этих текстов, имитирует их слова, поступки, то есть занимается не столько духовной практикой, сколько подражательством. Конечно, существует немало методов в буддийских школах для того, чтобы правильно истолковать текст, достичь его относительно точного понимания. Но опасность запутаться в текстах по-прежнему велика, и единственным критерием истинности может выступать лишь чистое, спокойное сознание самого человека. Да и нужна ли для этого священная сутра, долгая молитва или возжигание благовоний – ведь в чистом сердце изначально содержится все понимание мира? А поэтому «не стоит опираться на письмена», – говорит учение Чань. «Взирай непосредственно в свое собственное сердце!» – призывает оно. Все остальное лишь подпорки, побочные средства, которые могут как помочь, так и увести в сторону.

Надо остаться один на один со своим сердцем и через медитацию очистить его – тогда и всякое действие будет безошибочным. Проблема выбора в жизни отпадает сама собой, неразрешимые вопросы исчезают навсегда, они просто не всплывают в твоем сознании.

Чань, или Дзэн, казалось бы, самое известное восточное учение, о котором рассказано уже очень многое. И при этом Чань – молчаливый, неразговорчивый, далекий от рассуждений и интерпретаций. Он не требует размышлений или мучительных раздумий. Он лишь показывает нам, что надо прийти к той точке, где, как сказано в одной из историй, «…умолкают звуки», тогда и «открываются врата к познанию учения Чань». И все эти истории – явные указатели на это место, где кончаются не только звуки и рассуждения, но вообще любые внешние проявления.

Об этой мудрости нельзя поведать напрямую, ее нельзя украсть или подслушать. Но о ней можно прокричать! Так оглушительно громко, что у других заложит уши и они ничего так и не услышат. А разве не так и делается в гунъанях?

Методом воспитания и одновременно проверки являются эти короткие диалоги— гунъани, эти причудливые истории— юйлу, в которых и твоя мудрость, и твое замутнение сознания проявляются сразу и самым очевидным образом. Здесь невозможно сокрыть собственную глупость или пустую имитацию. Если понимание текста сутры можно сымитировать, процитировав, например, чей-нибудь комментарий, то в коротких диалогах все происходит на личностном уровне. Здесь имитировать нечего и невозможно, каждый случай уникален и отражает состояние сознания конкретного человека. И одновременно это не частное мнение некоего наставника, это абсолютная метафора истинного понимания о мире, просто выраженная в такой форме, чтобы это было понятно ученикам.

Созерцая свое сердце, стать буддой

Одним из первых произведений раннего жанра юйлу стала «Сутра помоста Шестого патриарха», рассказывающая о Шестом патриархе Чань Хуэйнэне (VII в.). Вэтом тексте сочетаются сразу несколько традиций, поскольку юйлу как жанр в тот момент только-только зарождался. Прежде всего, в «Сутру помоста» включено несколько не связанных между собой и разных по стилистике частей— догматические и весьма сложные проповеди, автобиографическое изложение жизни самого Хуэйнэна, его беседы с учениками. Если догматическая часть во многом тяготеет к классическим буддийским сутрам, где методично излагается буддийское учение с использованием того понятийного аппарата, который может быть понятен только посвященным, то беседы с учениками и гостями— это уже прообраз классических юйлу – ярких, образных и афористичных.

Постепенно догматические рассуждения уходили из записей бесед чаньских последователей о жизни их учителя: значительно больший интерес вызывало то, как такие наставники действовали и говорили, а не то, как пересказывали буддийскую традицию. Так зарождается уникальный духовно-философский жанр, которого до этого ни буддийская, ни какая иная восточноазиатская традиция не знали: изложение внутренней сути учения не через поэтапное описывание его постулатов (а именно таковым было собрание индийских буддийских текстов «Трипитака»), а исключительно через личный опыт мастера-наставника. Все учение, по сути, излагалось в коротких диалогах!