В вяземском окружении. Воспоминания бойцов 6-й дивизии народного ополчения. 1941–1942: читать начало книги онлайн

С конца сентября немцы начали активизироваться на центральном участке советско-германского фронта, в частности, в районе обороны нашей дивизии и соседней с ней 9-й дивизии народного ополчения Кировского района города Москвы, которая занимала участок переднего края обороны южнее Ельни и вскоре также стала кадровой.

Приезжая с передовой, комиссар дивизии Белов и начальник штаба дивизии полковник Лебедев говорили о том, что в целом ряде мест немцы пытаются атаковать передний край нашей обороны. Наши части отбивали эти атаки. Бывавшие на передовой работники штаба наблюдали так называемую психическую атаку немцев, которые, подобно офицерским полкам в период Гражданской войны, строями рот двигались на наши окопы. Полковник Лебедев оценивал эти действия как определенный вид боевой разведки.

Из частей стали поступать сведения о раненых и убитых; наша дивизия вступила в полосу жестоких боев с немецко-фашистской армией.

Утром 1 октября был убит один из работников штаба – аспирант МИИТа П.Ф. Казаченко, очень славный молодой человек. Он был смертельно ранен на передовой, куда попал, выполняя задание штаба. В бессознательном состоянии ночью его привезли в штаб на грузовой машине, которую мне пришлось встретить. Он умер через несколько часов. Казаченко похоронили где-то около деревни Мойтево.

Утром 1 октября в штаб дивизии доставили пленного немца. На мою долю выпала обязанность водить его на допрос в землянку, где его допрашивал комиссар дивизии Белов. Водили мы немца по Мойтево с завязанными глазами, как это положено делать с пленными в районе штабов действующей армии. Немец был среднего роста, довольно щуплый, с темными волосами; он был одет в серовато-зеленый китель и такого же цвета брюки, заправленные в сапоги с широкими голенищами раструбом, на непривычных для нас высоких каблуках. Под кителем у него был надет шерстяной свитер, довольно тоненький. Шинели у него не было. Когда мы спросили, где у него шинель, он сказал, что они пока шинели не получали. В кармане у него был кошелек, в котором находились деньги и личный номер на металлической пластинке, который заменял ему удостоверение и то, что называлось у нас медальоном или смертником. Кроме того, у него в кармане были грязнейший носовой платок и пачка сигарет.

Комиссар дивизии задавал через переводчика пленному вопросы. Тот назвал часть, в которой служил, сказал, что на фронте уже около месяца. Я спросил, кем он работал до войны и есть ли у него семья. Он ответил, что по специальности он строительный рабочий и что у него есть двое детей. Затем по приказанию комиссара пленному принесли поесть. Ел он с жадностью, видимо, проголодался. После еды он вынул сигареты (мы не отобрали их у него) и закурил, прикурив от керосиновой лампы, которая стояла на столе. Белов спросил пленного, курят ли немецкие солдаты в присутствии своих офицеров. Выслушав переводчика, немец заволновался и хотел выбросить сигарету, но комиссар разрешил ему докурить. Затем комиссар задал ему еще несколько вопросов: почему он такой грязный, почему у него до сих пор нет шинели и ряд других вопросов, касавшихся быта и положения немецкой армии. Пленный охотно отвечал на все вопросы и вдруг сам задал вопрос. Мы все поняли его без переводчика: он спросил, сколько еще километров осталось до Москвы. «Сколько бы ни осталось, но немецкой армии до Москвы не дойти», – просто и спокойно ответил комиссар дивизии. Немец смутился, поняв, что его вопрос невольно выдал мысли солдат гитлеровской армии и его собственные мысли.

До этого мне приходилось видеть пленных всего один раз, когда мы по каким-то хозяйственным делам были в штабе 24-й армии. Тогда я видел их издали, теперь же я видел и говорил с настоящим немецким солдатом, мог задавать ему вопросы и слышать, как с ним говорили другие. Откровенно говоря, этот щуплый грязный немец показался мне несчастным. Но насторожила несколько развязная манера его разговора – откуда появилась эта сквозившая порой в его словах и движениях, скрываемая порой рабским раболепием, но все же уверенность?

Утром 2 октября 1941 года мы с Александром Волковым проснулись в своей землянке от какого-то гула, вся земля дрожала. Едва открыв глаза, мы выскочили на поверхность. Солнце еще не взошло, но восток уже алел зарей, светало. Грохот, который поднял нас на ноги, шел с запада, это была колоссальная артиллерийская дуэль между немецкой и нашей артиллерией. Все кругом гудело, земля дрожала от сотен и тысяч артиллерийских выстрелов и взрывов. Казалось, что звуки уходили далеко на север и юг, обнаруживая невидимую для глаз линию фронта. Взошло солнце, его первые лучи скользнули по земле и осветили панораму полей и лесов, положили тени на утренний туман в ложбине, осветили розоватым светом дымное облако, которое медленно поднималось над лесами и полями. Теперь линия фронта была не только слышна, но и видна. От горизонта до горизонта с юга на север протянулась над линией фронта полоса дыма и пыли, поднятая взрывами снарядов. Снаряды рвались и в Ельне, и на поле между Ельней и Мойтево, но главная их часть рвалась там, где была передовая линия нашей обороны. Иногда снаряды пролетали над Мойтево и разрывались где-то позади деревни. Было видно, как в высоте над лесом и Ельней вспыхивали облачка шрапнели.

Артиллерийская стрельба продолжалась более часа, а затем так же внезапно смолкла, как и началась. Установилась непривычная тишина, напоминавшая пустоту.

Как и всегда, начиналось утро, и только на западе во весь горизонт долго еще была видна лента дыма и пыли, грандиозно поднимавшаяся к небу.

Вскоре мы узнали, что немцы произвели артиллерийскую подготовку, на которую ответили наши орудия. Вслед за артиллерийской подготовкой немцы атаковали наши части на участке нашей дивизии и на участке обороны 9-й дивизии народного ополчения. 2 октября все эти атаки были отбиты. Вернулся с передовой комиссар дивизии Белов, уехал на передовую начальник штаба дивизии товарищ Лебедев. В штаб поступали донесения об атаках немцев, о наших потерях, об убитых и раненых.

В этот день в штабе шла напряженная работа; было решено выкопать окопы по окраинам Мойтево на случай прорыва немцев к деревне, руководство работами было поручено мне. На рытье окопов использовались бойцы комендантского отделения и, главным образом, выделенный взвод из состава саперного батальона. Работа кипела, люди не успевали есть, никто, казалось, не замечал времени. Ночью охрана штаба была усилена. Заснуть удалось лишь под утро. И опять, как накануне, но несколько позже по времени, нас разбудила артиллерийская канонада. Как накануне, гудела земля, точно кто-то молотил ее огромным молотом. Так же в непрерывный грохот и гром сливались выстрелы и взрывы снарядов. Артиллерийская стрельба продолжалась около двух часов и смолкла, как и накануне, неожиданно. И так же, как и накануне, над линией фронта поднялась к небу полоса дыма и пыли. Но сегодня за артиллерийской перестрелкой последовала продолжавшаяся половину дня пулеметная, винтовочная и автоматная стрельба.

В штабе говорили о том, что немцы атакуют на многих участках обороны нашей и соседней дивизии. Обстановка в штабе была очень напряженной. В связи с активными боевыми действиями во всех отделах стало много новой сложной и неотложной работы. Комендантское отделение продолжало нести охрану, выставив с западной стороны дополнительные посты, время дежурств удвоилось, смены караулов не хватало.

Утро следующего дня вновь началось артиллерийской подготовкой со стороны немцев. В это утро артиллерийская подготовка казалась особенно ожесточенной и продолжительной. Видимо, немецкое командование стянуло на наш участок фронта еще больше артиллерии, чем накануне. Артиллерийская подготовка прекратилась часам к девяти утра. Но, как и накануне, стала слышна пулеметная и автоматная стрельба. Сначала она была слышна на прежнем месте, там, где и в прошлые дни, а потом мы стали замечать, что звуки выстрелов стали перемещаться на восток. Особенно это было заметно на нашем левом фланге, против и южнее Ельни.

К середине дня по дороге, которая проходила южнее Мойтево, и по дороге, на которой Мойтево было расположено, стали двигаться отступающие части. Мы не пускали их в деревню, но они обходили ее по полю, двигаясь в сторону Волочка и Вязьмы. Главная часть отступающих были ополченцами 9-й дивизии, на участке которой немцы сегодня утром предприняли сильное наступление. Командование дивизии приказало нам задерживать отступающих и размещать их в окопах, которые были вырыты юго-западнее деревни Мойтево.

Комендантское отделение с трудом справлялось с этой задачей. Нам удалось разместить в вырытых окопах около сотни бойцов. Вечером надо было кормить этих людей, а запасов продовольствия в эти дни в штабе не хватало, не было подвоза. Мы нарыли на огородах около Мойтево картошки, на кухне нам ее сварили, дали немного хлеба и соли, и этой пищей мы накормили наших новых товарищей.

Всю ночь в штабе никто не смыкал глаз. Линия фронта освещалась теперь осветительными ракетами, такими, какие я видел в Пожогино месяц тому назад. То там, то тут, западнее Мойтево и южнее его, раздавались выстрелы и автоматные очереди, которые мы научились теперь различать. По звукам было слышно, что линия фронта на нашем левом фланге передвинулась вглубь нашей обороны и теперь проходила несколько восточнее Мойтево.

Командир дивизии полковник Шундеев не отходил от телефонов, которые находились в одном из блиндажей на склоне оврага за Мойтево. Комиссар дивизии несколько раз в ночь уезжал и возвращался. Комендантское отделение продолжало нести охрану штаба. Смены караулов теперь не было, стояли на постах все, никто не спал, ели прямо с винтовкой в руках.

Утро 4 октября было более хмурым, чем в предыдущие дни. Небо стали заволакивать тучи. Чудесная сухая осенняя погода, которая стояла все последние дни, стала сменяться более хмурой; казалось, что может пойти дождь, стал дуть прохладный ветерок.

В этот день артиллерийской подготовки почти не было, вернее, она была очень короткой и сосредоточилась главным образом на нашем левом фланге, там, где располагалась 9-я дивизия народного ополчения и где на стыке двух армий – 24-й и, кажется, 20-й – немцам накануне удалось потеснить наши части на несколько километров.

После этой короткой артиллерийской подготовки шум стрелкового боя стал все явственнее уходить дальше на восток. К середине дня выстрелы автоматов и одиночные орудийные выстрелы стали слышаться юго-восточнее Мойтево, немцы охватили нас с юга полукругом.

Мне приходилось в эти часы наблюдать за командиром дивизии полковником Шундеевым. Он страшно волновался, мне казалось, что им овладела какая-то растерянность; но это не был страх. Мне казалось, что полковник думал только о фронте, только о дивизии. Но он, казалось, не знал, что надо делать, или, вернее, знал, но не решался взять на себя инициативу, которая могла быть неправильно понята, а как показала война – это есть необходимое условие, без которого ни один командир не может добиться успеха.

Немцы все продвигались на нашем левом фланге, охватывая дивизию, а вместе с ней и штаб в полукольцо. В это время меня вызвал начальник первого отдела и приказал организовать похороны только что убитого в Мойтево разрывом шрапнели военинтенданта 1-го ранга (фамилию я забыл), того самого, который в июле руководил работами по сооружению линии обороны на участке запасного полка дивизии в дни, когда саперный взвод занимался заготовкой кольев. Для похорон мне приказали взять несколько командиров из школы, которая действовала при политотделе дивизии. Прибежав к дому, где размещалась эта школа, я встретил там Женю Ильина, который учился в аспирантуре вместе со мной. Мы с ним не виделись с самого начала июля. Но поговорить нам не удалось: не успел я еще объяснить, зачем я сюда пришел, как меня срочно вызвали к командиру дивизии. Не выполнив приказания по похоронам военного интенданта 1-го ранга, я вернулся в блиндаж полковника. Когда я шел по улице Мойтево, то видел, как немцы, выходя из Ельни, стали двигаться по полю в сторону Мойтево. Таким образом, до Мойтево им оставалось меньше километра. По ним стали стрелять бойцы, расположенные в окопах вокруг деревни.

Только вошел я в землянку и доложил командиру дивизии, что явился по его приказанию, как дежуривший у аппаратов сказал: «Товарищ полковник, командующий 24-й армией вызывает вас к аппарату». Командир дивизии взял трубку и, встав по стойке смирно, сказал: «Товарищ генерал, полковник Шундеев вас слушает». Затем мы услышали слова: «Есть организовать отход дивизии в район населенного пункта Волочек и занять в этом районе оборону». На этом разговор был закончен. Тут же полковник Шундеев стал отдавать соответствующие приказы командирам полков и отдельных батальонов.

Не знаю, удалось ли командиру дивизии довести приказ об отходе до всех наших частей: этому могло помешать и отсутствие связи. Мне было приказано начать погрузку отделов штаба на машины. Но этот приказ стал быстро известен во всех отделах, и штаб через несколько минут уже был на машинах.

Комендантское отделение село на полуторку, которая была в распоряжении начальника АХЧ Коршунова. Он сел рядом с шофером, мы все – в кузов машины, к нам же в машину сел и Женя Ильин. Немцы обстреливали Мойтево из минометов, но штаб уже ехал по дороге к Волочку.

Отступление

Очень скоро машины штаба выехали на большак (так называют в Смоленской области шоссейные дороги). Вид этого большака был необыкновенный: по нему в сторону Вязьмы катилась лавина отступающей армии. Тут были тяжелые орудия, которые тянули огромные тягачи, всевозможные автомашины, конные повозки, артиллеристы и отступающая пешком пехота.

Шоссейной дороги не хватало, поэтому лавина двигалась параллельно дороге по обочинам. Наши машины вклинились в общий поток, который двигался довольно медленно. Воздух был наполнен лязгом гусениц тягачей и танков, криками людей, гудками автомашин. Здесь мне пришлось увидеть страшную картину, как тягач своими гусеницами раздавил человека. Произошло это так: довольно пожилой красноармеец, возможно из ополченцев, пытался сесть на одну из идущих по дороге машин. Как видно, его туда не взяли. Он отцепился от борта машины, будучи повернут при этом спиной к общему движению. В это время сзади шел огромный тягач. Водитель тягача не заметил появившегося на дороге человека. Красноармеец успел только вскрикнуть, как гусеница тягача проехала по нему. Там, где был человек, осталась только лужа крови, вмятая в грязь шинель да две ноги, обутые в черные ботинки с обмотками. Эта нелепая гибель человека произвела на меня очень тяжелое впечатление.

До вечера машины штаба, более или менее поддерживая связь между собой, двигались в общем потоке отступающей армии. Когда уже стали спускаться сумерки, по указанию какого-то штаба наши машины свернули на проселочную дорогу, которая отходила в правую сторону от большака. На проселочной дороге машин было гораздо меньше, но по ней двигались значительные массы людей. Проехав несколько километров, наши машины остановились в какой-то небольшой деревне. Здесь мы должны были ждать дальнейших распоряжений. Командир дивизии и начальник штаба уехали куда-то вперед.