В вяземском окружении. Воспоминания бойцов 6-й дивизии народного ополчения. 1941–1942: читать начало книги онлайн

Правда, эти два командира не выглядели так, как если бы они прибыли со стороны: шинели их были испачканы, лица небриты, глаза, как у всех нас, ввалились; в общем, это были командиры из числа окруженных частей. Один из них, стройный, сухощавый, невысокого роста человек, обратился к нам со следующими словами: «Товарищи, – он подождал, пока на него обратят внимание, а потом продолжал, – товарищи, генерал-майор Козлов, командующий армией (он называл номер армии, но я этот номер точно не помню и не буду его называть)[5], организует выход из окружения. У него имеется несколько кадровых, почти полностью сохранившихся частей: саперный батальон штаба армии, батальон связи, часть батальона разведки и другие части, а также несколько тяжелых орудий. Выход из окружения будет осуществляться этой ночью. При выходе из окружения группу генерал-майора Козлова будет поддерживать артиллерия. Если вы хотите присоединиться к нам, мы отведем вас в расположение частей генерал-майора Козлова».

Посовещавшись несколько минут, весь состав саперного батальона и наша группа решили присоединиться к группе войск под командованием генерал-майора. Все поднялись на ноги: впереди пошли два старших лейтенанта, а за ними длинной лентой гуськом – бойцы и командиры саперного батальона и среди них наша маленькая группа.

Присоединение к группе генерал-майора было для нас важным и ответственным шагом, ясно и четко определявшим нашу судьбу. Теперь мы шли к месту, где должны были встретиться с врагом для того, чтобы или победить его, или умереть. Я никогда до этого не слышал фамилию генерал-майора Козлова, а теперь вверил ему свою жизнь и свою судьбу.

Правильно ли мы поступили? Этот вопрос не раз возникал в нашем сознании, пока мы шли, вытянувшись длинной лентой за двумя старшими лейтенантами. Но что-то располагало к тому, чтобы верить нашему новому руководителю, и это «что-то» было поведение и обращение с нами двух командиров, шагавших в голове колонны. Это «что-то» было то чувство, которое слышалось в голосе старшего лейтенанта, когда он говорил о генерале. И это чувство уважения, которое было у командиров к своему генералу, чувство, которое в этой обстановке могло быть только искренним, передавалось невольно и нам.

Мы прошли уже более километра и пересекли небольшую покрытую снегом полянку, как увидели, что в 10-15 метрах от нашей колонны лежит убитый. Так как убитые не были чем-то особенным, шеренга шла мимо, не обращая на него почти никакого внимания. Только каждый про себя думал: «Вот, может быть, и я буду так же валяться на снегу, когда пройдет эта ночь».

И вдруг, когда наша группа еще не поравнялась с убитым, он зашевелился, затем с невероятным усилием поднялся на локоть, обратил в нашу сторону свою страшную голову с мертвенно-бледным лицом, со взъерошенными волосами, слипшимися от запекшейся крови. Он посмотрел на нас затуманенным взглядом, в котором мелькнула искра сознания и надежды; хриплым жалобным голосом он простонал: «Помогите!» Мы же шли мимо, опустив низко головы, стараясь не глядеть на раненого, и в то же самое время были не в силах оторвать от него наших глаз.

Он сначала просил, но, видя, что мы проходим мимо, он стал ругать нас, затем поднялся на ноги, стал кричать ругательства и какие-то бредовые слова, сделал несколько неверных шагов в сторону нашей шеренги и, оступившись, упал на землю плашмя, ударившись об нее головой, и замер, распластавшись, раскинув руки, пальцы которых судорожно впивались в землю. Тут он приподнял лицо, по которому теперь струилась кровь, и посмотрел на нас взором, в котором была ненависть, мука и мольба одновременно. Никогда не забыть мне этого взгляда! Он был для нас, кажется, тяжелее нашей собственной доли; но что могли сделать мы, у которых не было ничего, мы, каждого из которых через несколько часов могла ожидать судьба этого несчастного умирающего человека.

Поднявшись на небольшой холмик, наша колонна вошла в лес. Здесь царило заметное оживление; чувствовалось, что все, что здесь происходит, делалось по какому-то плану. То и дело в этот лес прибывали новые группы людей; их приводили командиры генерал-майора Козлова. Эти группы насчитывали от десяти – двадцати человек до четырех-пяти сотен. В лесу собиралась значительная войсковая группа. Нас располагали шеренгами; помнится, мы находились в третьей шеренге, а за нами находилось еще несколько шеренг.

Нас подвели к переднему краю обороны позади стрелковых окопов, которые тянулись сплошной линией через лес. В окопах находились бойцы и командиры из кадровых частей генерал-майора. Нас расположили позади этих окопов, вытянув в сплошную линию длиной около километра. Таких лент-шеренг было около семи или восьми, за этими шеренгами находились санитарные машины с ранеными. Эти машины должны были вслед за нами вывезти раненых из окружения. Где-то в глубине, на окруженной территории, расположилась батарея из нескольких 152-миллиметровых орудий, которые должны были поддерживать нас во время боя. Для руководства войсками генерал-майор вдоль по фронту через некоторые интервалы (метров по 50–100) расставил ответственных командиров, которые получили условные названия по имени цветов: «роза», «ромашка», «левкой», «одуванчик» и т. д. На этих командиров возлагалась ответственность за руководство теми людьми, которые находились в непосредственной близости от них.

Была установлена строгая дисциплина, никто не должен был командовать и кричать. Команды отдавал сам генерал-майор, который находился в передних шеренгах в середине нашего построения. Ответственные командиры должны были передавать команду генерала и этим самым организовывать действия людей во время боя. Вдоль фронта были распределены такие средства борьбы, как ручные и станковые пулеметы, люди, вооруженные зажигательными бутылками, противотанковыми и ручными гранатами. Противотанковые средства были нужны, так как не исключалась возможность того, что немцы будут использовать против нас бронетехнику.

Все эти приготовления происходили при соблюдении строжайшей тишины и светомаскировки, было запрещено разжигать костры и курить. Наши цепи были расположены метров за тридцать позади окопов, в которых находились бойцы, поддерживавшие постоянную перестрелку с немцами.

Со стороны немцев также велась вялая автоматная и винтовочная пальба. Мы должны были или лежать на земле, или, в крайнем случае, сидеть, но так, чтобы нас было не видно со стороны немцев; это облегчалось тем, что мы сосредоточились в лесу. Людям, имевшим винтовки, были розданы дополнительные патроны, также раздавались гранаты и зажигательные бутылки, но этих средств было довольно мало.

Наконец приготовления были окончены, движение в нашем лагере прекратилось, и мы стали ждать сигнала к началу атаки. Только иногда среди леса пробирался связной, который шел или от генерал-майора, или от ответственных командиров к нему.

Среди войск, которые были готовы выйти из окружения под командой генерал-майора Козлова, были самые разнообразные части: большинство составляли кадровые бойцы и командиры, но не мало виднелось и ополченских курток со стоячим воротником. Здесь, по-моему, были представители всех армий, части которых попали под Вязьмой в окружение.

Несмотря на то что мы не знали друг друга, между нами сразу же установилась какая-то тесная моральная связь. Большую роль в этой связи играл принцип добровольного привлечения в нашу группу большинства ее участников (около трети группы находилось, как я указывал выше, в составе частей, где генерал-майор был командиром). Все, кто здесь был, готовы были в бою отстоять свою свободу и честь Родины.

Итак, в лесу замолкло в ожидании боя около 10–12 тысяч бойцов и командиров, кадровых и ополченцев, московских, смоленских, сибирских, уральских сынов нашей Родины, готовых отомстить за нее ненавистному врагу. Миняев, Волков и я сидели почти рядом, подложив под себя ветки; на голове у нас были надеты каски, которые мы в этот день утром подобрали в лесу. Как сейчас помню, каски оказались очень тяжелыми и с непривычки утягивали голову при повороте шеи и наклоне головы. Шея от них очень уставала, и мы их частенько снимали и клали на землю. У каждого из нас был наган и по полусотне патронов. Мы осмотрели наганы, потренировались в их перезарядке.

Ближе к середине ночи из-за отдельных бежавших по небу облаков стала выглядывать луна. Она была почти полная, ее холодный отраженный свет сквозил сквозь ветви деревьев, освещал тихие покрытые белым снегом полянки, освещал лица дремавших людей, серебрил края облаков, которые плыли по бездонному темному небу, на котором кое-где виднелись одинокие звезды. Стрельба со стороны немцев прекратилась; были тихи и эти залитые лунным светом, запорошенные снежком полянки, и эти сидевшие неподвижно люди. Была тишина, но это была тишина перед бурей; как гигантская пружина, притаилась эта людская масса, готовая по первому сигналу нанести страшный удар по врагу.

И вдруг по нервам точно пробежал электрический ток, все разом насторожились, воздух вздрогнул от залпа орудий и от грохота разорвавшихся снарядов. Это наша артиллерия начала обстрел немецкой обороны: наши пушки сделали несколько залпов по тому месту, где располагались немцы. И как только орудия перенесли свои залпы куда-то вглубь немецких позиций, наша группа пришла в движение. Раздалась команда «В атаку! Вперед!», которая пронеслась по всей цепи распределенными по ней командирами. Мы побежали вперед, стреляя на ходу в сторону немцев. Тотчас со стороны немцев открыли огонь автоматчики. Судя по огню, немцы приготовились к встрече с нами, но они не смогли сосредоточить силы, достаточные, чтобы противостоять нам. Наша группа широкой лавиной бежала в сторону немцев, стреляя в них на ходу. Немцы использовали в этом бою трассирующие пули, по лесу веерами летели светящиеся точки трассирующих пуль, как-то особенно потрескивающих в воздухе. То, что немцы стреляли трассирующими пулями, приносило нам двойную пользу: во-первых, было видно, как ведет свою очередь автомат, и можно было до некоторой степени увертываться от пуль, во-вторых, было видно, где располагается автоматчик, следовательно, легче было его уничтожить.

Вскоре мы уже были в пределах обороны немцев. Но немцы имели глубокую оборону, автоматчики были расположены, как и мы, в несколько эшелонов, хотя их было гораздо меньше, чем нас. Трудно представить себе их число, но думается, что на участке нашего прорыва их было не более полутора тысяч человек. Уцелевшие в первой линии автоматчики отошли ко второй своей линии. Их огонь стал очень сильным, и нам было приказано залечь. К нам подтягивались задние шеренги, мы открыли интенсивный огонь по автоматчикам; их ряды стали таять. Опять раздалась команда: «Вперед!» Наши цепи поднялись и вновь пошли в атаку. Мы бежали, стреляя в автоматчиков на ходу, затем мы снова залегли и стали продвигаться перебежками, перебегая вперед от одного укрытия к другому. Я спрятал в кобуру наган и подобрал винтовку, положив в карман несколько валявшихся возле нее обойм. С винтовкой было как-то уверенней, уж очень ничтожными казались выстрелы из нагана среди шума этого боя. Помню, как, перебегая от одного укрытия к другому, я спрятался за какое-то возвышение. Когда, после падения на землю, я посмотрел вперед, то увидел перед собой совершенно голое, уже замерзшее тело молодого атлета. Труп был огромного размера, лежал он на спине. Луна, отблески выстрелов освещали это молодое тело, делая его похожим на какую-то восковую статую. Я удивился только одному: почему он совершенно голый. Это мне непонятно и до сих пор.

Перебегая и все время стреляя на ходу, мы двигались вперед. Немецкие автоматчики отходили назад, отстреливаясь длинными очередями из автоматов, от них к нам протянулись длинные линии трассирующих пуль. Эти пули летели как маленькие огоньки. Ощущая успех нашего предприятия, мы все упорнее и все быстрее двигались вперед, иногда залегая, а потом устремляясь на немцев.

Немцы старались прижать нас с флангов, пытались отрезать задние шеренги от передних, и им это, очевидно, частично удалось; но главная часть группы двигалась вперед, ведя постоянный огонь по отходившим автоматчикам. Но вот над нами полетели снаряды, и в воздухе раздался их оглушительный свист: это мы попали под огонь своей артиллерии. Не то мы дошли до места, которое она простреливала, не то она перенесла свой огонь, и теперь ее снаряды рвались в том месте, где проходила наша группа. Мы приспособились к ее огню, и, как только взрывалась очередная партия снарядов, раздавалась команда «Вперед!» – и мы что есть мочи бежали вперед до тех пор, пока не раздавался свист летящих снарядов, который сопровождал команду: «Ложись!»

Снаряды тяжелых орудий рвались со страшным грохотом, порой обсыпая нас комьями земли. Помню, что в этот момент я чувствовал себя значительно лучше, чем под обстрелом автоматчиков; была какая-то, может быть, глупая уверенность, что снаряд не попадет.

И вот мы пробежали через зону обстрела нашей артиллерии. В ушах еще стоял звон от разрывов, в воздухе еще носился запах пороховых газов, а мы продолжали двигаться вперед, сохраняя порядок шеренг; правда, теперь шеренги стали более плотными и сливались как бы в одну полосу. Впереди опять показались немецкие автоматчики. Мы вновь открыли по ним огонь, продолжая перебежками двигаться вперед. Мы то залегали, то, повинуясь команде «Вперед!», которая передавалась по нашей цепи ответственными командирами, бежали, стреляя на ходу в отходивших автоматчиков.

Здесь одна пуля из автомата задела мою каску. Удар был довольно сильный, он был похож на удар палки. Каска, которую я теперь совсем не чувствовал на голове, наверное, спасла мне жизнь.

Вспоминается самочувствие во время боя: во-первых, никакого страха не чувствовалось, страшно было только тогда, когда первые орудийные выстрелы возвестили начало боя, это было только одно мгновение, затем страх исчез, его заменило какое-то обостренное внимание. Усталость и сонливость исчезли, сознание работало четко и ясно, точно я утром после зарядки читал газету, а ведь я не спал уже шесть суток подряд! Казалось, что можно вставать и ложиться бесчисленное число раз, увертываясь от огоньков автоматных очередей.

Запомнилась мне одна сцена, очевидцем которой пришлось мне стать. Передо мной бежали три девушки, должно быть, из санитарного батальона. Вдруг одна из них вскрикнула и схватилась руками за грудь – ее ранила автоматная пуля. К ней подбежали подруги, и сквозь шум боя я услышал, что сказала раненая. Эти слова остались в моей памяти навсегда: «Возьмите меня, девочки, я еще жить хочу». Она могла передвигаться, и с помощью подруг, которые перевязали ей грудь и поддерживали ее, она вышла из окружения.

Казалось, что мы уже прорвали окружение, впереди уже не было слышно выстрелов, они слышались лишь с флангов нашей группы и за ней. Но вдруг немцы стали обстреливать нас из минометов. От взрывов мин стоял сплошной несмолкаемый гул, совсем нельзя было различить отдельных взрывов, воздух наполнился едким пороховым дымом. Мы бежали вперед, стараясь как можно быстрее пройти это место, стараясь как можно скорее выйти из зоны минометного обстрела. Это был бег наудачу: прятаться или уберегаться от мин было невозможно, так как они разрывались непрерывно. Свиста мин слышно не было, он тонул в сплошном грохоте взрывов. Думаю, что во время прохождения через полосу минометного обстрела мы потеряли немало убитыми и ранеными, которые оставались на поле боя.

Но вот мы вышли на место, которое не обстреливалось из минометов, или, возможно, по какой-то причине огонь из минометов был немцами прекращен. Теперь мы продолжали бежать по лесу; вскоре он стал редеть, и мы вышли на опушку. Перед нами открылось широкое поле, покрытое белым снегом и освещенное светом луны, которая то исчезала за бегущими по небу облаками, то вновь появлялась.

Посередине этого поля протекала какая-то маленькая речка, по берегам ее местами виднелся невысокий кустарник. За речкой, на той стороне поля, возвышалась насыпь железной дороги, которая была расположена приблизительно поперек направления нашего движения. Поле это было довольно широкое; нам предстояло пройти по нему около километра.

На опушку леса мы вышли уже не сплошной шеренгой, а двумя группами, вытянутыми в том же направлении, что и наши первоначальные шеренги. Двигаясь в заданном направлении, мы вышли на край этого большого поля. Как только люди отделились от леса, немцы стали обстреливать нас и с правого, и с левого флангов. Местность была открытая, и немецкие пули стали поражать многих. Создалось некоторое замешательство; люди побежали к лесу в места, не простреливаемые немцами. Кроме того, желая стрелять в немцев вдоль фланга, две наши группы стали стрелять друг в друга.

[5] В воспоминаниях автора содержится неточность: упоминаемый им генерал-майор М.И. Козлов на момент вяземского окружения не был командармом, а командовал 229-й стрелковой дивизией.