Убиение чудовища: читать начало книги онлайн

В свете этих строк Чарльз Вард всерьез задумался о том, каких невообразимых союзников мог в качестве крайней меры призвать поверженный колдун. Да и взаправду ли был Карвен убит тогда разгневанными жителями Провиденса?..

Тщательному уничтожению любых сведений о темном дельце из жизни и архивов города весьма способствовало высокое положение и влиятельность главных заговорщиков. Поначалу они не были столь осмотрительны: вдова, ее дочь и отец долго пребывали в неведении относительно событий той роковой ночи, пока до сведения капитана Тиллингэста, человека весьма проницательного, не дошли некоторые слухи. Они столь ужаснули его, что он настоятельно рекомендовал дочери и внучке немедленно сменить фамилию, а сам предал огню библиотеку со всеми архивами и сбил надпись со сланцевой могильной плиты зятя. Капитана Уиппла он хорошо знал – и, вероятно, сумел выведать у того куда больше правды о смерти дельца-чародея, чем многие другие любопытствующие.

С того времени запрет на упоминание имени Джозефа Карвена стал полным и безоговорочным, распространившись, по всеобщему согласию, на городские анналы и архивы «Газетт». По духу ситуация была вполне сравнима с тем забвением, коему на десятилетие было предано имя Оскара Уайльда, а по масштабу – только с судьбой нечестивого короля Рунасара из сказки лорда Дансени, короля, коего по воле оскорбленных богов не только не стало, но и никогда не было.

Миссис Тиллингэст – именно так вдову стали величать после 1772 года – продала дом в Олни-корт и переехала к отцу на Пауэрс-Лейн, где и жила до самой смерти в 1817 году. Ферма в Потаксете, куда не отваживалась более ступить ни одна живая душа, на протяжении всех этих лет стояла в запустении и вскоре совсем обветшала. К 1780 году остались лишь каменные и кирпичные стены, а к 1800 и те осыпались в ничто. Никто из жителей округи не пытался отыскать в густых зарослях на речном берегу остатки прохода в подземелье, да и в восстановлении хода событий, приведших Джозефа Карвена к бесславному концу, так никто и не преуспел.

И только крепкий старый капитан Уиппл, как говорят люди с хорошим слухом, иногда бормотал себе под нос: «Чума его забери, почто ж он смеялся, а не кричал, перед самым концом? Как будто припас напоследок какой-то трюк… Эх, уплати б мне кто полкроны – я б его чертов дом дотла спалил!»

Глава 3. Искание и воссоздание

Как уже говорилось, Чарльз Вард только в 1918 году узнал о своем тайном предке. Неудивительно, что он тотчас же проявил живейший интерес ко всему относящемуся к этой таинственной личности. Все позабытые подробности жизни Джозефа Карвена приобрели в глазах Чарльза небывалую значимость – ведь и в нем, как оказалось, текла кровь дельца-колдуна! Да и любой генеалог, преданный своему делу и наделенный пытливым умом, ни за что не пропустил бы подобное дело.

Свои первые находки он не пытался держать в тайне, и доктор Лиман потому не мог наверняка сказать, полагать ли началом безумия юноши тот самый момент, когда ему стало известно родство с Карвеном, или же соотнести его с 1919 годом. Чарльз всем делился с родителями – матери, впрочем, не доставило радости известие, что в числе ее предков имеется такой вот сомнительный субъект, – и работниками музеев и библиотек, куда постоянно ходил. Обращаясь к владельцам частных архивов с просьбой ознакомить его с документами, он не скрывал своей цели, разделяя их несколько насмешливое и скептическое отношение к авторам старых писем и дневников. Он не раз говорил, как ему хочется разобраться в том, что в действительности произошло полтора века назад на потаксетской ферме, местоположение которой он тщетно пытался вычислить, и какого рода человек скрывается за легендой, в какую молва превратила реального Джозефа Карвена.

Заполучив к изучению дневник Елеазара Смита и его архив, где нашлось письмо Иедидии Орна, Чарльз Вард вознамерился посетить Салем и узнать, как прожил Карвен свои молодые годы, с кем успел там сдружиться. Поездка выпала на пасхальные каникулы 1919 года; молодого исследователя радушно приняли в институте Эссекса, где он уже не раз бывал ранее, когда заезжал в сей преисполненный очаровательной романтики старый город с обветшалыми пуританскими фронтонами и громоздящимися плотно гамбрелями[20]. Там он узнал немало нового – например, то, что его предок родился в Салем-Виллидж, ныне Дэнверс, в семи милях от города, восемнадцатого февраля 1662 года, и что он сбежал в море в возрасте пятнадцати годов. Пропав таким образом на девять долгих лет, он возвратился в образе коренного англичанина с соответствующими речью, одеждой и манерами и поселился в самом Салеме. В то время он мало общался со своей семьей, большую часть времени проводя с любопытными книгами, купленными в Европе, и странными химическими веществами, поставлявшимися ему на кораблях из Англии, Франции и Голландии. Некоторые его поездки в деревню были предметом большого любопытства местных жителей и шепотом ассоциировались со смутными слухами о пожарах на холмах по ночам.

Единственными близкими друзьями Карвена были Эдуард Хатчинсон из Салем-Виллиджа и Саймон Орн из Салема. С этими людьми его часто видели беседующим на самые широкие темы, и их обоюдные визиты были отнюдь не редкостью. Дом Хатчинсона стоял в черте леса и не очень нравился особо чувствительным местным из-за звуков, доносившихся оттуда по ночам. Говорили, что хозяин принимает там «странных гостей», а из окон его виден такой огонь, какой не под силу породить свече или камину. Знание, которое он демонстрировал относительно давно умерших людей и давно забытых событий, считалось явно нездоровым, и он исчез примерно в то время, когда началась паническая «охота на ведьм» – более о нем никогда не слышали. В это время пропал и сам Джозеф Карвен – но вскоре стало известно о его благополучном поселении в Провиденсе.

Саймон Орн жил в Салеме до 1720 года, когда его неспособность заметно состариться стала привлекать внимание. После этого он исчез, хотя тридцать лет спустя его точный двойник и самозваный сын объявился, чтобы заявить права на его собственность. Иск был удовлетворен на основании документов, написанных рукой Саймона Орна, и Иедидия Орн продолжил жить в Салеме до 1771 года, когда письма граждан Провиденса преподобному Томасу Барнарду и другим поспособствовали его тихому удалению в неизвестные места.

Некоторые документы обо всех этих странных персонажах хранились в посещенном Вардом институте, в судейских архивах и в реестрах городской управы. По большей части были они самого обычного толка – документы на землю, купчие, к примеру, – но попадались средь них и свидетельства более провокационного характера. В протоколах судебных процессов над ведьмами Чарльз встретил несколько не подлежащих сомнению упоминаний интересующего его контекста – например, некая Хепсиба Лоусон поклялась десятого июля 1692 года на слушании дела под председательством судьи Готорна, что «сорок ведьм и Черный Человек имели обыкновение сходиться в лесу за домом Хатчинсона», а еще один свидетель заявил на заседании восьмого августа перед судьей Гэдни, что «мистер Дж. Б. (преподобный Джордж Берроуз) в ту ночь призвал Диавола, и тот отметил Знаком своим Бриджит С., Джонатана Э., Саймона О., Делиберенс В., Джозефа К., Сьюзен П., Мехитабель К. и Дебору В.». Имелся также каталог ведьмовских книг Хатчинсона, составленный после его исчезновения, и незаконченный зашифрованный манускрипт, написанный его почерком, который никто не смог прочесть. Вард заказал фотокопию данной рукописи и сразу после ее получения взялся за расшифровку. К концу августа он трудился над ней особенно упорно, почти безотрывно, и впоследствии из его слов и поступков можно заключить, что в октябре либо ноябре он наконец подобрал ключ к шифру. Но сам юноша никогда не подтверждал на словах подобный успех, если даже тот и имел место.

Но наибольший непосредственный интерес представляли материалы Орна. Варду потребовалось совсем немного времени, чтобы доказать по почерку то, что он уже считал установленным из текста письма к Карвену, а именно – что Саймон Орн и его предполагаемый сын суть одно и то же лицо. Ведь и сам Орн сообщал своему адресату о трудностях, возникших в связи с его долголетием, из-за которых он вынужден был на тридцать лет покинуть Салем и вернуться обратно под личиной собственного отпрыска, представителя нового поколения. Орн предусмотрительно уничтожил большую часть своей корреспонденции, однако граждане Салема, принявшие касательно него меры в 1771 году, нашли и сохранили несколько писем и бумаг, повергших их в удивление. Состояли те из загадочных формул и диаграмм, написанных разными почерками; все это Вард либо тщательно переписал, либо велел перефотографировать для личного пользования. В рукописных завитках одного особенно таинственного письма, которое изыскатель сличил с книгой актов в архиве мэрии, он безоговорочно узнал руку Джозефа Карвена.

Это письмо Карвена, хоть и не датированное никоим образом, не могло быть тем, на которое прислал известный конфискованный ответ Орн, но по его содержанию Вард установил, что оно было написано если не в 1750 году, то лишь немногим позже. Не лишним будет привести текст полностью – как образец стиля того, чья история была столь темной и страшной. Взывает оно к «Саймону», однако имя зачеркнуто (неведомо, самим ли Карвеном или же Орном).

Это письмо, как ни странно, было первым, что дало Варду точное местоположение дома Карвена в Провиденсе, поскольку ни одна из записей, встреченных до этого времени, не несла никакой конкретики. Открытие было вдвойне поразительным, потому что указывало на новый дом Карвена, построенный в 1761 году на месте старого, ветхого здания, все еще стоящего в Олни-корт и хорошо известного Варду по его антикварным блужданиям по Стэмперс-Хилл. То место взаправду находилось недалеко от его собственного дома на холме и ныне служило пристанищем негритянской семьи, услуги коей по стирке, уборке и чистке печных труб пользовались в округе большим спросом. Вард был под большим впечатлением от находки, сделанной в далеком Салеме, давшей ему доказательство того, чем семейное гнездо было в истории его собственной семьи, и он решил немедленно по приезде обследовать его. Более загадочные фрагменты письма он счел символическими, не уделив им должного внимания, отметив, что отлично помнит стих четырнадцатый в четырнадцатой главе Книги Иова: «Только умерший – оживет ли? Пока тянется моя служба, буду ждать, не придет ли избавление».

Молодой Вард вернулся домой в состоянии приятного возбуждения и провел следующую субботу в долгом и исчерпывающем изучении дома в Олни-корт. Это место, теперь обветшавшее от старости, никогда не было особняком – скромный двухэтажный деревянный городской дом знакомого Провиденсу колониального типа, с простой остроконечной крышей, большой центральной трубой и искусно вырезанным дверным проемом с лучистым веерным оконцем, треугольным фронтоном и аккуратными дорическими антами. То жилище внешне претерпело с теченьем лет лишь самые незначительные изменения, и этот факт Вард счел чрезвычайно благополучным в свете своих поисков.

Он хорошо знал уже упомянутую негритянскую чету, нынешних обитателей дома. Старый Аза и его дородная супруга Ханна приняли его с отменной любезностью и показали все внутреннее убранство. Оно пострадало сильнее, чем можно было ожидать по наружности строения, и Вард с сожалением отметил, что большая часть мраморных урн, завитков, украшавших камины, буфетов деревянной резьбы и стенных шкафов пропала, а множество прекрасных стенных панелей и лепных украшений отбиты, закопчены, покрыты глубокими царапинами или даже полностью заклеены дешевыми обоями. Зрелище оказалось не столь захватывающим, как ожидал Вард, но по крайней мере он испытал некоторое волнение, стоя в стенах жилища одного из своих предков – дома, служившего приютом такому страшному человеку, как Джозеф Карвен. Юноша невольно содрогнулся, заметив, что со старинного медного дверного молотка тщательно стерта монограмма прежнего владельца.

С тех пор и до окончания школы Вард бился над фотокопией шифра Хатчинсона и сбором региональных данных о Карвене. Шифр все никак не поддавался, но зато из других материалов Вард извлек много нового, вознамерившись даже нанести визит в Нью-Лондон и Нью-Йорк ради некоторых старых писем, что должны были, согласно его наводкам, там находиться. Поездка выдалась плодотворной, ибо принесла Варду переписку Феннера, где в устрашающих подробностях был описан набег на ферму в Потаксете, и письма Найтингейла-Тальбота, из коих он узнал о портрете, нарисованном на стене библиотеки Карвена. Вопрос о портрете особенно заинтересовал Варда – он многое отдал бы за то, чтобы узнать, как выглядит Джозеф Карвен, – и он решил еще раз обыскать дом в Олни-корт, чтобы посмотреть, нет ли следов древних черт под облупившимися слоями более поздней краски или напластованиями заплесневелых обоев.

В начале августа Вард тщательно обследовал стены каждой комнаты, что была достаточно большой по размерам, чтобы служить некогда библиотекой зловещему алхимику. Особое внимание он уделял большим резным панелям над каминами – и приблизительно через час, к пущему своему восторгу, обнаружил на стене просторной комнаты на первом этаже, под несколькими слоями краски, поверхность куда более темную, нежели остальные крашеные или обитые деревом стены. Еще несколько тщательных проб тонким ножом – и Вард понял, что наткнулся на портрет маслом огромной величины. С поистине академической сдержанностью юноша не стал рисковать тем ущербом, какой могла бы нанести немедленная попытка вскрыть спрятанную картину с помощью ножа, а просто удалился с места своего открытия, чтобы заручиться квалифицированной помощью. Через три дня вернулся он с художником с большим опытом, мистером Уолтером К. Дуайтом, чья мастерская находится у подножия Колледж-Хилл; сей опытный реставратор картин сразу же приступил к работе с надлежащими методами и химическими веществами. Старый Аза и его жена были немало всполошены нежданными гостями, но получили должное вознаграждение за это вторжение в их домашний очаг.

По мере ежедневного продвижения реставрационной работы Чарльз Вард с нарастающим интересом следил, как штрихи и цвета картины постепенно обретают новую жизнь после долголетнего забвения. Дуайт начал с самого низа; поэтому, поскольку портрет был в три четверти натуральной величины, лицо некоторое время не проявлялось. Между тем уже было видно, что запечатлен худощавый, но крепкого сложения мужчина в темно-синем сюртуке, расшитом камзоле, черных атласных панталонах и белых шелковых чулках, сидевший в резном кресле на фоне окна, за которым виднелись пристани и корабли. Когда начала вырисовываться голова, юноша увидел аккуратный парик и узкое, спокойное, невыразительное лицо, и Варду, и художнику показавшееся смутно знакомым. Лишь по завершении работы, с потрясением вглядываясь в тонкие бледные черты, заказчик и реставратор начали понимать, какую невероятную шутку сыграла кровь. Финальный штрих острым скребком, последняя протирка маслом – и перед ними возник лик, не видавший света вот уж полтора века; и в оживших чертах зловещего пращура пораженный Чарльз Декстер Вард, фанатичный поклонник старины, узнал самого себя!

Вард привел родителей посмотреть на обнаруженное им чудо, и отец сразу же решил выкупить картину – не помешкав даже перед ее принадлежностью стенной панели. Сходство с юношей, хоть человек на портрете выглядел несколько старше, было поразительным; странная превратность наследственности через полтора столетия породила точного двойника Джозефа Карвена. Миссис Вард совершенно не походила на своего отдаленного предка, хотя и могла вспомнить иных родичей, имевших черты, общие с ее сыном и жившим давным-давно дельцом. Она не особенно обрадовалась находке и заявила мужу, что портрет следовало бы сжечь, а не привозить домой, – было в нем, по ее мнению, «нечто зловредное», лишь подчеркиваемое необычайным сходством Джозефа с Чарльзом. Она твердила, что в нем есть что-то отталкивающее, он противен ей и сам по себе, но особенно из-за необычайного сходства с Чарльзом. Однако господин Вард, мужчина практичный и властный, владелец многочисленных хлопчатобумажных фабрик в Ривер-пойнт и долине Потаксета, был не из тех, кто слишком чуток к впечатлительной женской натуре. Картина произвела на него сильное впечатление своим сходством с сыном, и он считал, что юноша заслужил ее в качестве подарка. Нет нужды говорить, что Чарльз всецело согласился с этим мнением, и несколько дней спустя его отец разыскал хозяина дома, юркого еврея с крысиным личиком и гортанным акцентом, и, дабы предупредить неизбежные елейные излияния в русле торга, сразу утвердил весьма выгодную цену, выкупив деревянную панель вместе с каминной полкой и всеми резными элементами орнамента. Ныне оставалось лишь снять ее и перевезти в дом Вардов, а там уже – подвергнуть должной реставрации и установить над камином в кабинете-библиотеке Чарльза на третьем этаже. На нового владельца антикварной редкости была возложена обязанность проследить за ходом дела; и двадцать восьмого августа двое искусных мастеров из столярной мастерской Крукера прибыли в старинный дом, под надзором Варда осторожно демонтировали деревянную панель над камином и поместили ее в грузовик. За панелью открылись нагие кирпичи дымовой трубы – в кладке кто-то сделал квадратную выемку в фут глубиной, прямо за нарисованной главой Карвена. Чарльз, любопытствуя о предназначении ниши, изучил ее повнимательнее – и из-под толстых слоев пыли и печной сажи изъял несколько пожелтевших листов бумаги и толстую записную книжку, перевязанные истлевшей тканой лентой. Обтерев тряпицей пыль и золу, Вард взял в руки находку – и прочел надпись на обложке тетради для записей, сделанную уже хорошо знакомым ему почерком: Дневник и Заметки Д. Карвена, Гражданина Провиденса, а прежде – Салема.

Взволнованный сверх всякой меры своим открытием, Вард показал книгу двум любопытствующим рабочим Крукера. В тот момент они нисколько не усомнились в природе и подлинности находки, и доктор Уиллет полагается на их убежденность, утверждая собственную теорию о том, что юноша не был бесповоротно сумасшедшим и не «подгонял» под собственный эксцентричный взгляд на вещи факты истории. Все прочие бумаги были также написаны почерком Карвена, и одна из них казалась особенно зловещей из-за подписи: «Тому, кто останется после меня, – путь за пределы Времени и Сфер». Часть их была закодирована шифром, который, как надеялся Вард, повторял шифр Хатчинсона, все так же ставящий юношу в тупик; содержался здесь, на радость искателя, и ключ для дешифровки. Пара писем адресовалась соответственно «господину Э. Хатчинсону» и «эсквайру Иедидии Орну», «либо же наследникам оных или их представителям». Наиболее объемный документ был означен как «Описание Жизни и Путешествий Джозефа Карвена, 1678–1687: Маршруты, Остановки, Увиденное и Узнанное».

И вот наступает период, из коего, по мнению алиенистов-ортодоксов, берет начало безумие Чарльза Декстера Варда. Обнаруженные в стенном тайнике рукописи явно произвели на него непомерное, нездоровое впечатление. Показывая заглавия рабочим, он принял все предосторожности, чтобы те не прочли слишком много, и беспокоился об этом гораздо сильнее, чем предполагало антикварно-генеалогическое значение находки. Возвратившись домой, Вард смущенно сообщил новость родителям – в таком ключе, словно ему хотелось внушить им, как важны попавшие ему в руки документы, но так, чтобы ему поверили на слово. Он не стал показывать им даже названия, лишь упомянул о неких «бумагах», писанных рукой Джозефа Карвена, «главным образом шифрованных», подлежащих тщательному изучению для выявления их истинного смысла. Похоже, с любопытством рабочих он мирился с большим трудом – но подозрительная скрытность с его стороны послужила бы лишним поводом к пересудам.

В тот вечер Чарльз Вард заперся в своей спальне и приступил к изучению дневника и бумаг. Солнце взошло и закатилось, но чтения он не прерывал. Когда мать наведалась к нему уточнить, все ли у сына в порядке, Вард горячо попросил не тревожить его и подать еду в комнату; днем он лишь ненадолго покинул спальню, дабы проследить за установкой панели с портретом в его кабинете. Следующей ночью он спал лишь урывками, не разоблачаясь даже, и в минуты бодрствования лихорадочно трудился над расшифровкой текстов. Утром миссис Вард заметила, что сын корпит над фотокопией рукописи Хатчинсона – той, что она видела уже не раз. По заверению юноши, ключ Карвена к тому шифру не подходил, но было ли оно в самом деле так? Днем, отложив изыскания, Чарльз завороженно следил, как мастера заканчивают размещение портрета над новым камином, чьи стороны отделали такими же деревянными панелями, как и во всей комнате – чтобы новый элемент декора не выбивался из общего стиля. Переднюю же панель, на которой и был написан портрет, подпилили и установили так, что за ней осталось свободное пространство, где мастерами был оборудован стенной шкаф.

Когда люди из мастерской Крукера отбыли, Чарльз перенес все бумаги в кабинет и сел прямо напротив портрета. Его взгляд лихорадочно метался от шифра к образу пращура, взыскательно глядевшего на него из пучины веков. Казалось, юноша сумел отыскать некое волшебное зерцало, состарившее его истинный облик.

Родители Варда, вспоминая поведение сына в тот период, говорили о том, как в нем проявлялась отсутствовавшая раньше скрытность. От слуг он редко прятал разбираемые бумаги, совершенно справедливо полагая, что те все равно не сличат причудливую архаику писаний Карвена. С родителями же он вел себя не в пример осторожнее; и если только рукопись не была шифром или просто массой загадочных символов и неизвестных иероглифов (как, например, «Тому, кто останется…»), он закрывал ее какой-нибудь невинной бумагой до тех пор, пока посетитель не уходил. По ночам он держал документы под замком в своем старинном шкафу, куда также клал их всякий раз, когда выходил из комнаты. Вскоре он возобновил свои регулярные занятия и привычки, за исключением того, что его долгие прогулки, как и ряд иных внешних интересов, казалось, сошли на нет. Начало выпускного года в школе принесло Варду непомерную скуку, и он стал часто заявлять о своей решимости никогда не связываться с колледжем или университетом, уверяя, что ему предстоят важные исследования, дающие больше возможностей к философскому познанию, чем любой из сущих в мире храмов науки.

Очевидно, лишь тот, кто с самых юных лет отличался склонностью к одиночеству, прилежанием и любовью к наукам, мог столь долгое время преследовать столь странную цель, не вызывая удивления окружающих. Вард же был прирожденным ученым-отшельником, потому отец и мать не столько удивлялись, сколько сожалели о его строгом целибате и скрытности. Однако и они сочли необычным тот факт, что он не продемонстрировал ни единого фрагмента найденного им сокровища, утаивая всякое заполученное знание. Ореол тайны Чарльз объяснял своим желанием подождать до тех пор, пока не наметится возможность представить свое открытие как нечто целостное, но проходящие неделя за неделей не несли ничего нового. Меж сыном и родителями росла стена недоверия, прочный фундамент коей заложило явное неприятие алхимических интересов зловещего предка Чарльза, постоянно выказываемое миссис Вард.

В октябре юноша снова начал посещать библиотеки, но его больше не интересовала старина, как раньше. Теперь он с головой ушел в изучение колдовства и магии, оккультных наук и демонолатрии. Когда источники в Провиденсе оскудевали, он отправлялся на поезде в Бостон или Нью-Йорк и черпал из сокровищниц большой библиотеки Копли-сквера, книгохранилища Уайднера в Гарварде и научной Читальни Сиона в Бруклине, предоставлявшей исследователям редкие толкования библейских текстов. Кроме того, Вард не скупился на новые книги, и вскоре установил в кабинете дополнительные стеллажи для оккультных дисциплин. Во время рождественских каникул он предпринял ряд поездок в другие города, включая Салем, где изучал архивы института Эссекса.

Примерно с середины января 1920 года поведение Варда ознаменовалось явственным ликованием; и снова – никаких объяснений. Родители заметили, что он больше не работает над шифром Хатчинсона, тратя все время на химические и генеалогические опыты, приспособив пустующую комнату в мансарде для первых и исследуя всю доступную демографическую статистику Провиденса ради вторых. Местные аптекари предоставили весьма любопытные, но особо ничего не объясняющие списки химикатов и инструментов, которые он закупал; но клерки в городской управе, ратуше и разных библиотеках сходятся во мнении относительно предмета его второго интереса. Вард напряженно и лихорадочно искал могилу Джозефа Карвена, с чьей надгробной плиты старшее поколение мудро стерло имя.

[20] В ранней американской архитектуре так назывался тип мансардной крыши.