Убиение чудовища: читать начало книги онлайн

Ближайшие соседи этой фермы – Феннеры, жившие в четверти мили хода, – рассказывали еще более странные вещи о звуках, которые, как они утверждали, доносились ночью с земель Карвена. Они говорили, что слышали крики и продолжительные завывания, и их неизменно настораживало большое количество скота, толкавшегося на карвеновых пастбищах, – явно ведь не требовалось такого числа голов, чтобы покрывать нужды одиночки и пары слуг в мясе, молоке и шерсти. По мере приобретения кингстаунскими фермерами новых стад состав поголовья, как казалось, менялся от недели к неделе. Кроме того, на округу наводил страх огромный каменный флигель с узкими щелями вместо обыкновенных окон.

Зеваки с Большого моста рады были порассказать всякое о городском доме Карвена на Олни-корт: не столько о красивом новом особняке, построенном в 1761 году, когда владельцу, должно быть, исполнился почти что век от роду, сколько о его первом обиталище, низеньком, со старинной мансардой, чердаком без окон, стенами, обшитыми тесом, причем Карвен с подозрительной дотошностью проследил, чтобы все бревна и доски, оставшиеся после сноса, сожгли. Да, в сравнении с фермой дом казался не таким уж загадочным и мрачным местом, но негасимый свет в окнах в самые поздние часы, непробиваемое молчание единственной пары слуг – двух вывезенных неведомо откуда негров, ужасно неразборчивый акцент невероятно дряхлой француженки-экономки, ни с чем не сообразное количество провизии, доставляемой в дом, где проживало всего-то четыре человека, странные голоса, ведущие зловещие споры в явно неуместное для того время, – все вышеперечисленное, вкупе со слухами, ходившими о ферме в Потаксете, принесло недобрую славу нелюдимому Джозефу Карвену.

В избранных кругах также не обходили вниманием дом Карвена; так как новоприбывший его владелец мало-помалу приобщился к церковной и торговой жизни города, он, естественно, завел знакомых лучшего сорта, чьим обществом и беседой вполне мог наслаждаться благодаря образованию. Он происходил из знатного рода – Карвены (допускалось, к слову, и альтернативное написание «Корбен») из Салема могли похвастаться известностью по всей новоанглийской территории. Выяснилось, что в молодости Джозеф много путешествовал, некоторое время жил в Англии и по меньшей мере дважды плавал на Восток. Когда он все-таки заговаривал (а случалось это нечасто), речь выдавала в нем благородного и образованного англичанина. По некой загадочной причине общество людей Карвена интересовало очень избирательно. Никогда не проявляя открытой неприязни в отношении своих гостей, Джозеф выстраивал вокруг себя настоящий лабиринт блоков, так что мало кто мог придумать, что сказать ему, не рискуя показаться докучливым или глупым.

Казалось, в его поведении таилось какое-то загадочное, сардоническое высокомерие, как будто он пришел к выводу, что все человеческие существа скучны и есть где-то более привлекательное и уместное общество. Когда в 1738 году именитый плут доктор Шекли прибыл из Бостона – занять должность настоятеля Королевской церкви, – он не пренебрег визитом к одному из тех, о ком стал вскоре столь наслышан в недобром ключе. Одним зимним вечером, обсуждая наследие Карвена, Чарльз Вард признался отцу, что многое бы отдал, лишь бы узнать, что такого высказал таинственный предок-отшельник священнику-жизнелюбу, что заставило последнего покинуть дом Карвена чуть ли не в гневе, но свидетельства эпохи единодушны в том, что повторить услышанное Шекли всякий раз отказывался, да и вообще не припоминал тот случай без зримой потери веселой учтивости, коей славился.

Чуть более ясна причина, по которой еще один человек с прекрасным воспитанием и вкусом избегал надменного отшельника. В 1746 году Джон Меррит, пожилой англичанин с обширными познаниями в литературе и науке, переехал из Ньюпорта в Провиденс – в город, столь резво догоняющий по значимости его родной, – и вскоре выстроил особняк в сердце Перешейка, ныне наиболее высоко ценимого загородного района. Жил Меррит на широкую ногу – держал превосходную карету и слуг в ливреях, обзавелся собственными телескопом и микроскопом, скопил немало редких книг. Узнав, что Карвен – хозяин лучшей частной библиотеки Провиденса, англичанин сразу же нанес тому визит. Был он принят куда радушнее прежних гостей; его искреннее восхищение изобилием греческой, латинской и английской классики, а также великолепной коллекцией научных трудов, где было место Парацельсу, Агриколе, ван Гельмонту, Сильвию, Глоберу, Бойлю, Бургаве, Бехеру, Шталю, настолько польстило Карвену, что он пригласил гостя посетить лабораторию на ферме – а такой чести до тех пор не удостаивался никто. Заняв карету мистера Меррита, двое джентльменов без промедлений отправились в путь.

Впоследствии мистер Меррит всегда признавался, что ничего ужасного на ферме не лицезрел, – но одних лишь названий книг по тауматургии[9], алхимии и теологии, хранимых Карвеном на виду, вполне хватало, чтобы поставить целесообразность знакомства с эксцентричным экспериментатором под вопрос. Возможно, конечно, сомнениям более поспособствовало выражение лица хозяина, демонстрировавшего гостю свое странное собрание, которое, помимо обычных книг, не вызывавших у Меррита зависти, включало в себя почти всю изведанную каббалистику, демонологию и магию, выступая настоящей сокровищницей познаний в сомнительных областях алхимии и астрологии. Французский перевод «Герметического корпуса» от Луи Менара, «Собрание философов», «Книга исследований» Джабира ибн Хайяна, «Ключ мудрости» Артифия – все это имелось у Карвена, равно как и каббалистическая «Книга Зоар», компендиум Альберта Великого, составленный Питером Джамми, «Великое и окончательное искусство» Раймунда Луллия в издании Затцнера, «История Химии» Роджера Бэкона, «Ключ Алхимии» Роберта Фладда и «Философский камень» Иоганна Тритемия[10]. В обилии были представлены средневековые иудейские и арабские мыслители. Меррит побледнел, когда, сняв с полки прекрасный том «Индо-исламского Канона», обнаружил, что в не вызывающую подозрений обложку переплетен запретный «Некрономикон» опального юродивого араба Абдуллы Аль-Хазреда. О книге Меррит был наслышан с тех пор, как несколько лет тому назад та фигурировала в деле о разоблачении безымянного языческого культа в маленькой рыбацкой деревушке Кингспорт, в провинции Массачусетского залива.

Но более всего достойного джентльмена обеспокоил небольшой отрывок из старинного сочинения. На массивном столе из высокоценного красного дерева покоился зачитанный том авторства Бореля, на полях и меж строк которого виднелись многочисленные пометки, сделанные рукой Карвена. Книга была раскрыта почти на середине, и один параграф был столь тщательно выделен, что Меррит не удержался и прочел его. Содержание ли выделенных предложений или та одержимость, с которой штрихи, почти прорвав бумажный лист, отграничили сей текст от всего прочего – трудно сказать, что из этого встревожило в большей степени бывалого английского библиофила. Отрывок он запомнил предельно ясно – и однажды даже процитировал его помянутому выше Шекли, но не до конца, ибо негодованию сановника, послужившему ответом на такой шаг, не было предела. Итак, строки те сообщали:

Однако же самые недобрые слухи о Джозефе Карвене ходили в доках на южном околотке Променадной улицы. Моряки – суеверный люд; и даже просоленные бывалые корабельщики, прошедшие семь морей на судах с ромом, рабами и специями, лихие водители каперов и бригов, принадлежавших Браунам, Крофордам и Тиллингэстам – все крестились, едва завидя сухощавого, обманчиво молодого мужчину со светлыми волосами и печатью легкой сутулости на плечах, когда тот посещал склады на Дублонной улице или вел деловые переговоры с капитанами и хозяевами грузов на длинном пирсе, куда без конца причаливали карвеновы суда. Даже те капитаны, что плавали под его началом, страшились и чурались своего нанимателя, а матросов Карвен набирал из числа не обремененного принципами отребья с Мартиники, Евстафьева острова, из Гаваны и Порт-Ройяла. К слову, настораживала та частота, с каковой обновлялся состав организуемых Карвеном команд. Когда судно приставало к берегу, экипаж отпускали в увольнение на сушу, а стоило всем снова собраться на борту, как непременно кого-нибудь не досчитывались. И практически всегда незнамо куда девались именно те матросы, кого отправляли с поручениями на ферму в Потаксете, и сей факт не укрывался от внимания остальных. Вскоре Карвен начал испытывать серьезные трудности с укомплектовкой экипажей – слух о роковом дельце с верфей Провиденса множился, кто-то непременно сбегал, а найти замену этим малодушным на вест-индских островах делалось все трудней.

Таким образом, к 1760 году Джозеф Карвен – самый настоящий изгой, подозреваемый в сделках с дьяволом и разного рода злодеяниях, тем паче жутких оттого, что никто не мог их обличить, описать и доказать. Последней каплей стала история с пропавшими в 1758-м солдатами. В марте и апреле того года два королевских полка, направлявшихся в Новую Францию, были временно расквартированы в Провиденсе, после чего из обоих стали убывать солдаты – в количестве, каковое едва ли выходило списать даже на разгоревшийся очаг дезертирства. Говаривали, будто Карвена часто видели беседующим с «красными мундирами»; и поскольку многие из них впоследствии бесследно исчезли, снова вспомнились и странные исчезновения матросов. Кто знает, чем бы обернулось дело, не получи те полки приказ двинуться дальше.

Тем временем благосостояние Карвена знай себе прирастало. Он фактически монопольно торговал в Провиденсе селитрой, черным перцем и корицей, стал вторым после Браунов завозчиком медной посуды, индигокармина, хлопка, шерсти, соли, снастей, железа, бумаги и разнообразных британских товаров. Почти всецело зависели от Карвена такие ушлые торговцы, как Джеймс Грин, владелец магазинчика «Слон» в Чепсайде, чета Расселов, содержавшая лавку у Большого моста под вывеской «Золотой Орел», и даже Кларк с Найтингейлом – хозяева харчевни «Жареная Рыбина» близ Нового Кофейного Дома. А связи с местными винокурами, молочниками, индейцами-коневодами и свечниками из Ньюпорта сделали отшельника с дурной славой одним из ведущих экспортеров колонии.

Хоть Карвен и слыл изгоем, все же он жил в обществе – поэтому, когда сгорело здание колониальной управы, он пожертвовал на постройку нового, до сих пор украшающего старую центральную улицу, весьма значительную сумму. В 1761 году он ссудил деньги управе на реставрацию Большого моста, разрушенного октябрьскими штормами, а для публичной библиотеки приобрел множество новых книг – на замену сгинувшим в пожаре в управе. В довершение делец учредил сбор средств, по итогам коего была вымощена булыжником рыночная площадь, а на Променадной улице были заделаны многочисленные ямы и пробоины и проложен, как бы утверждая правомочность названия, настоящий прогулочный променад. К этому времени Карвен уже переселился в пусть не отличающийся архитектурными изысками, но отмеченный достаточной роскошью новый дом с ионическими антами при входе. Когда в 1743 году ревнители Уайтфилда откололись от церкви доктора Коттона и основали свой храм во главе с дьяконом Сноу напротив Большого Моста, Карвен присоединился к ним – хотя ревностным прихожанином пробыл совсем недолго. Позже он снова начал демонстрировать набожность, очевидно, желая избавиться от падшей на него тени – сознавая, что, если не принять существенных мер, злые языки смогут немало навредить его репутации дельца.

Удивительно было наблюдать, как анемичный эксцентрик, переступивший рубеж столетия в маске мужчины средних лет, пытается отделаться от шлейфа народного страха и порочащих пересудов – настолько неопределенных, что сама их причина виделась укрытой мраком. Личное богатство и необходимость блюсти в обществе видимость приличий в конце концов оказались на стороне Карвена – его стали терпеть не в пример лучше, особенно после того, как перестали пропадать нанимаемые им матросы. К тому же он надлежащим образом скрывал свои кладбищенские мытарства – более на погостах его не заставали, и даже слух о жутких явлениях близ фермы в Потаксете сошел на нет. Его огромные траты на провиант и скот притом сохранились, и до недавнего времени, когда Чарльз Вард поднял счета и накладные Карвена из городских архивов, никому, кроме этого остервенелого в своем интересе юнца, не пришло в голову сопоставить поразительно большое число чернокожих рабов, которых Карвен доставлял из Гвинеи вплоть до 1766 года, с ничтожно малым количеством купчих бумаг, удостоверяющих продажу их работорговцам с Большого Моста или окрестным плантаторам. Умело сочетаемые находчивость и изворотливость – то были одни из главных качеств Джозефа Карвена, умело разыгрываемые им при необходимости.

Но, как и следовало ожидать, запоздалые старания не принесли раннего успеха, ибо Карвена все так же сторонились, все так же не доверяли ему. Хоть бы и того, что древний старец на вид оставался мужчиной в самом расцвете сил, хватало для разного рода подозрений, и он не мог не понимать, что растущее общественное предубеждение может в один черный день стоить ему материального достатка. Каким бы тайным целям ни служили его сложные исследования и эксперименты, они явно требовали немалых расходов. Карвен мог бы переехать куда-то еще, где никто бы не знал ни о его странной молодости, ни о темных делах, но переезд на новое место лишил бы его нажитых в Провиденсе преимуществ в торговле. Здравый смысл подсказывал дельцу поддерживать хорошие отношения с горожанами, рассеять окружавшую его атмосферу угрюмого недоброжелательства, подозрительности и страха, не навлекать косых взглядов, шепотка за спиной и желания под любым предлогом избежать его общества. Его беспокоили клерки, зарабатывавшие все меньше из-за начавшегося застоя в делах и не уходившие только потому, что никто теперь не хотел брать их на службу; он удерживал своих капитанов и матросов хитростью, привязывал к себе людей каким-либо способом: залогом, заемным письмом или, прознав что-нибудь компрометирующее, шантажом. Как отмечали не без восхищения многие современники, поистине колдовскую силу Карвен проявлял в извлечении на свет божий и использовании в сомнительных нуждах фамильных секретов! За пять лет до своей смерти он будто бы опросил лично множество умерших свидетелей – только так можно было объяснить иные деликатнейшие сведения, которые держал он, что козыри, наготове.

Примерно в это же время хитроумный ученый сыскал последний отчаянный способ восстановить свое положение в обществе. До сих пор он был совершенным отшельником, но теперь решил заключить выгодный брак, подобрав себе такую невесту, чье неоспоримое положение сделало бы невозможным презрительное отношение к нему самому. Возможно, у него были и более глубокие причины желать брака; причины столь далекие от известных сфер, что только документы, найденные через полтора столетия после смерти Карвена, заставили кого-то заподозрить их; но об этом ничего определенного теперь уж и не узнать. Естественно, Карвен сознавал, с каким ужасом и негодованием будет воспринят любой его обычный знак внимания к женщине, потому искал подходящую кандидатуру, на чьих родителей мог бы оказать соответствующее давление. То был нелегкий поиск, поскольку у Карвена были очень особые требования к красоте, достижениям и социальному обеспечению. В конце концов его поиски сузились до дома одного из лучших и старейших капитанов дальних плаваний, вдовца высокого происхождения и незапятнанного положения по имени Дьюти Тиллингэст, чья единственная дочь Элиза, казалось, была наделена всеми мыслимыми преимуществами, кроме перспектив стать богатой наследницей. Капитан Тиллингэст пребывал всецело под пятою Карвена; после напряженной встречи, состоявшейся в его доме на Пауэрс-Лейн, он был вынужден благословить сей богохульный союз.

Элизе Тиллингэст было в то время восемнадцать лет, и она воспитывалась столь достойно, сколь только позволяли стесненные обстоятельства ее отца. Она училась в школе Стивена Джексона при ратуше, и перед смертью матери от оспы в 1757 году была прилежно обучена всем искусствам и тонкостям домашней жизни. Вышивки Элизы, сделанные ею в возрасте всего девяти лет, по сей день украшают комнаты Род-Айлендского исторического общества. После смерти матери она вела хозяйство, и ей помогала только одна старая негритянка. Несомненно, споры с отцом по поводу брака с Карвеном причинили ей немало боли, однако о том никаких достоверных сведений не сохранилось, и ее помолвка с Эзрой Уиденом, вторым помощником капитана судна «Кроуфорд Пэкет Энтерпрайз», была расторгнута. Седьмого марта 1763 года в Баптистской церкви, в присутствии всех знатных персон города, состоялась свадьба Элизы Тиллингэст и Джозефа Карвена – церемонию проводил Сэмюэл Виндзор-младший. В «Газетт» по этому поводу опубликовали коротенькую заметку, но из большинства сохранившихся экземпляров того номера ее либо вырвали, либо вырезали. Единственную уцелевшую копию газеты удалось найти в архивах известного частного коллекционера, и Чарльз Вард не мог не подивиться и не позабавиться безлично-галантному изъяснительному стилю той эпохи:

Содержание переписки Дёрфи и Арнольда, найденной Чарльзом Вардом незадолго до предположительно первого приступа душевной болезни в частной коллекции эсквайра Мелвилла Ф. Питерса с Георг-стрит, охватывающей не только интересовавший его, но даже и более ранний период, демонстрирует то великое возмущение, что всколыхнул в Провиденсе неравный брак. Однако Тиллингэсты пользовались в городе неоспоримым влиянием, и потому дом Джозефа Карвена вновь начала посещать публика, которая при иных обстоятельствах едва ли переступила бы его порог. И пусть общество не признавало Карвена по-настоящему, от чего особенно страдала его жена, все же от него уже не отворачивались, как прежде. Новобрачный удивил как свою супругу, так и всех окружающих, обращаясь с ней в высшей степени галантно и обходительно. В новом доме на Олни-Корт более не имели места никакие тревожные события, и, хотя Карвен часто отлучался на ферму в Потаксете, где его супруга так ни разу и не побывала, отныне он казался более нормальным гражданином, чем когда-либо за долгие годы своего пребывания в Провиденсе. Только один человек оставался в открытой вражде с ним – и то был молодой офицер корабля, чья помолвка с Элизой Тиллингэст была так внезапно разорвана. Эзра Уиден при свидетелях поклялся отомстить; несмотря на спокойный и в общем мягкий характер, он взялся за дело с упорством, продиктованным ненавистью, что не сулило ничего хорошего человеку, отнявшему у него невесту.

Седьмого мая 1765 года родилась единственная дочь Карвена, Энн, крещеная преподобным Джоном Грейвсом в Королевской церкви, чьими прихожанами Карвены стали через некоторое время после свадьбы – то был своего рода компромисс между традициями двух родов, конгрегационалистов и баптистов. Записей о рождении девочки, как и свидетельств регистрации брака, заключенного за два года до ее появления на свет, в городских анналах не осталось, и восстановление правды о тех событиях стоило Чарльзу Варду немалых усилий – во многом запутанности следов способствовало решение вдовы Карвена вернуться к девичьей фамилии. Свидетельство о рождении Энн попало к Варду случайно, благодаря переписке с наследниками лоялиста доктора Грейвса, после революции увезшего с собой в изгнание дубликаты всех церковных учетных книг. Вард обратился к сему источнику, так как знал, что его прапрабабушка, Энн Тиллингэст-Поттер, принадлежала к епископальной церкви.

Вскоре после рождения дочери – события, которое он, казалось, приветствовал с пылом, совершенно не вязавшимся с его обычной холодностью, – Карвен решил позировать для портрета. Его написал очень одаренный шотландец по имени Козмо Александр, в то время – житель Ньюпорта, и с тех пор известный как первый учитель Гилберта Стюарта[11]. Говорили, что портрет был написан на стене библиотеки дома в Олни-корт, но ни один из двух старых дневников, упоминавших о нем, не давал никакого намека на его окончательное расположение. В этот период сумасбродный ученый проявлял признаки необычной рассеянности и проводил как можно больше времени на своей ферме на Потаксет-роуд. Говорили, что он находился в состоянии подавленного возбуждения или ожидания, как будто готовился к некоему феноменальному явлению или находился на грани странного открытия. Химия или алхимия, по-видимому, играли большую роль в том прорыве, ибо Карвен перевез из своего дома на ферму большую часть томов по сим дисциплинам.

Его гражданский интерес не уменьшался, и он не упускал возможности помочь таким важным фигурам, как Стивен Хопкинс, Джозеф Браун и Бенджамин Уэст, в их усилиях поднять культурный тонус города, который тогда был намного ниже уровня Ньюпорта в вопросе покровительства свободным искусствам. Карвен помог Дэниелу Джинксу основать книжный магазин в 1763 году и с тех пор был его лучшим покупателем, оказывая помощь также «Провиденс Газетт», печатавшейся в районной типографии. В политике он горячо поддерживал губернатора Хопкинса против эдвардианской партии, чьи главные силы заседали в Ньюпорте, и его одухотворенные речи в пользу сохранения целостности Провиденса как города, против сепарации северных его районов в отдельное поселение, сделали больше, чем какое-либо иное деяние, чтобы ослабить предубеждение против него. Но Эзра Уиден, внимательно наблюдавший за Карвеном, божился, что все благие дела – не более чем прикрытие для чего-то по-настоящему скверного, пахнущего адской серой. Мстительный молодой человек принялся систематически собирать сведения о своем противнике в порту и проводил часы на верфи с плоскодонкой наготове, готовый преследовать утлую лодку, время от времени покидавшую складские причалы и сплавлявшуюся вниз по заливу. Вдобавок Уиден пристально следил за фермой в Потаксете; однажды он подобрался к ней явно ближе положенного, и в ответ слуги-индейцы спустили на него собак. Само собой, такого рода неудача лишь укрепила в Уидене злость на Карвена.

В 1766 году произошла окончательная перемена в Джозефе Карвене – нежданная и привлекшая всеобщее внимание. Сбросив, точно так, как бабочка избавляется от кокона, пелену ожидания и нетерпенья, Карвен явил любопытствующему миру восторг от свершенного триумфа. Он, казалось, с трудом удерживался от того, чтобы во всеуслышанье объявить о том, что нашел, узнал или сделал; но, по-видимому, потребность в тайне была куда важнее желания разделить радость с кем-то, и потому никаких объяснений от Карвена так и не последовало. Именно после той перемены, пришедшей в начале июля, зловещий ученый начал изумлять людей познаниями, которые, казалось, могли передать только их давно умершие предки.

Но лихорадочная тайная деятельность Карвена отнюдь не прекратилась с этой переменой. Напротив, она скорее обрела больший масштаб – все более значительный объем его морских перевозок поручался капитанам, привязанным к Карвену узами страха, такими же значительными, как прежде – боязнь разорения. Делец из Провиденса полностью оставил работорговлю, утверждая, что доходы от нее только падают, почти не покидал ферму в Потаксете. Говаривали, что тайными короткими тропами Карвен ходит на погосты – похоже, не так-то и сильно сменились привычки и пристрастия вековечного негоцианта. Эзра Уиден, вынужденный время от времени прерывать слежку, ходя в плавания, не мог заниматься этим систематически, но зато обладал мстительным упорством, которого были лишены погруженные в повседневные заботы горожане и фермеры; еще дотошнее, чем прежде, изучал он все связанное с именем Джозефа Карвена.

Странные маневры судов, принадлежавших дельцу, горожане объясняли трудными временами – тогда всякий колонист всеми силами противостоял Закону о сахаре[12], серьезно подорвавшему морскую торговлю. Контрабанда стала нормой в заливе Наррагансетт, и ночные перевозки незаконных грузов уже никого не способны были насторожить. Однако Уиден, еженощно следивший за баржами, тайно отплывавшими с верфей Карвена, утвердился вскоре во мнении, что зловещий делец столь тщательно скрывается отнюдь не от патрульных флотов Его Величества. До 1766 года на подобных судах обыкновенно перевозили кандалованных негров, коих высаживали в малоизвестном месте на берегу к северу от Потаксета, потом отвозили вверх по утесу и через всю окраину на ферму, где запирали в огромном каменном флигеле с одними только высокими узкими прорезями вместо окон. Но в означенном году грянули перемены, и подобный маршрут стал более не осуществим. Ввоз рабов сразу же прекратился, и на некоторое время Карвен оставил свои полуночные плавания. Затем, примерно весной 1767 года, заявили о себе новые потаенные маневры. Лихтеры[13] снова стали выходить из черных безмолвных доков, и на этот раз им предстояло пройти по заливу некоторое расстояние – возможно, до мыса Намквит, – и принять груз со странных вместительных судов, приходивших к Провиденсу под самыми разными флагами. Люди Карвена доставляли полученное к старому месту на берегу, перевозили по суше на ферму, запирали во все том же загадочном каменном здании, что раньше принимало негров. Груз состоял почти целиком из ларей и ящиков, по большей части – продолговатых, тяжелых, подозрительно напоминавших гробы.

Уиден всегда наблюдал за фермой с неослабевающим усердием, посещая ее каждую ночь в течение долгих периодов времени; редко когда дозволял он себе неделю без дозора, разве что в те ночи, когда выпадал обличительный свежий снег – и даже тогда он частенько подходил как можно ближе по проторенной дороге или по льду соседней реки, намереваясь сыскать следы других визитеров. Покидая сушу, Уиден подряжал своего старого знакомца по имени Елеазар Смит сменить его на посту. При желании эти двое могли бы пустить по городу весьма любопытные слухи, но предпочитали держать языки за зубами, дабы не спугнуть Карвена и вызнать как можно больше. У Уидена с Елеазаром был уговор: разжиться сперва как можно более точными сведениями о делах Карвена, а уж потом что-либо предпринимать. Вероятно, они узнали немало удивительного, и Чарльз Вард в разговоре с родителями часто сетовал на то, что Уиден позже решил сжечь свои записи. Все факты были им почерпнуты из довольно невразумительного дневника Елеазара Смита, высказываний других мемуаристов и авторов писем, просто повторявших услышанное от других. По их словам, ферма служила своего рода фасадом, скрывавшим некую огромную, богопротивную угрозу – такого размаха и глубины, что и уразуметь-то непросто.

Известно, что Уиден и Смит рано убедились в том, что под фермой пролегает самая настоящая сеть туннелей и катакомб, в которых, кроме старого индейца и его жены, обитает еще не одна живая душа. Дом представлял собой старинный островерхий реликт середины семнадцатого века, с огромной дымовой трубой и решетчатыми окнами с ромбовидными стеклами, лаборатория располагалась в пристройке к северу, где скат крыши почти доставал до земли. Это здание стояло в стороне от остальных; и все же, судя по голосам, раздававшимся в разное время внутри, туда можно было попасть через потайные ходы в земле. Те голоса до 1766 года оставались просто бормотанием, шепотом негров-рабов и дикарскими криками, смешанными с любопытными песнопениями или призывами; но впоследствии они обрели ужасное качество, превращаясь то в многоголосый бездумно-покорный гул, то в спорадические вопли неистовой боли и ярости. Мольбы и стенания то и дело превращались в кровожадно-нетерпеливые завывания – на самых разных языках, несомненно знакомых Карвену, во множестве всевозможных интонаций и акцентов.

Судя по всему, в доме, кроме зловещего дельца и охранников, пребывал целый сонм плененных. Нередко до Уидена и Смита доносились отголоски речи столь причудливо звучащей, что приятели терялись в догадках, силясь определить национальность говорившего, хотя обоим приходилось бывать во множестве шумных многоязычных гаваней мира. Сами разговоры всегда напоминали допросы – как если бы Карвен, вещающий сухим отчетливым голосом, пытался силой вырвать из обезумевших от страха или бунтующих пленников потребные ему сведения.

Уиден сохранил в своем блокноте много стенографических отчетов о подслушанных допросах, так как английский, французский и испанский, которые он знал, часто в них использовались, – но из тех записей ничто не дошло до дней Чарльза Варда. Однако Уиден говорил, что, кроме бесед, в коих речь шла о прошлых делах семей Провиденса, большинство вопросов и ответов, понятных ему, носили историко-научный характер, порой касаясь весьма отдаленных мест и эпох.

Один раз, к примеру, некий голос, то поднимаясь до разъяренного крика, то излагая угрюмо, но покорно, отвечал по-французски на вопросы касательно учиненной Эдуардом Черным Принцем[14] резни в Лиможе в 1370 году, как будто у оной имелась некая неизвестная до того момента подоплека, известная говорившему. Карвен спросил пленника – если то и впрямь был пленник, – был ли отдан приказ убивать из-за Знака Черной Козлицы, что проявился на алтаре в древнеримском склепе под собором, или всему виной Темный Человек из высшего венского ковена, изрекший Троесловие. Так и не добившись ответа, Карвен, судя по всему, применил высшую меру – раздался ужасный вопль, за которым последовало краткое молчание, тихий стон и, наконец, звук падения чего-то тяжелого.

Ни один из подобных допросов приятелям не удалось подсмотреть, потому что окна всегда оставались плотно задрапированными. Но однажды, во время разговора на незнакомом языке, на занавеске появилась тень, чрезвычайно напугавшая Уидена. Она напомнила ему одну из кукол, увиденных в 1764 году в Хакерс-холле, когда некий человек из Германтауна, штат Пенсильвания, устроил искусное механическое представление, заявленное как «…виды знаменитого города Иерусалима, храма и престола Соломоновых, прославленных твердынь и гор, а также Страстей Нашего Спасителя, которые претерпел Он от Сада Гефсиманского до Распятия на горе Голгофе; искуснейший образчик Механических Фигур, достойный Внимания Любопытствующих». Именно тогда престарелая индейская чета, разбуженная испуганным соглядатаем, с шумом отпрянувшим от окна, откуда доносились звуки странной речи, спустила на Уидена собак. После того случая в пределах дома не слышались более разговоры, из чего Уиден и Смит сделали вывод, что Карвен переместил свои опыты в подземелья.

А то, что подземелья, или катакомбы своего рода, взаправду существуют, казалось совершенно ясным из многих наблюдений. Слабые крики и стоны безошибочно доносились время от времени будто бы прямо из-под земли в местах, далеких от каких-либо строений. Скрытая в кустах вдоль берега реки, там, где возвышенность круто спускалась к долам Потаксета, обнаружилась арочная дубовая дверь в раме из тяжелой каменной кладки – ведущая, очевидно, в пещеры внутри холма. Когда и как могли быть построены эти коммуникации, Уиден не мог сказать – но он не раз отмечал, как легко могли добраться до этого места группы рабочих под покровом ночи со стороны реки. Своих безродных моряков Карвен, по всему судя, использовал в самых разных целях! Во время проливных весенних дождей 1769 года Уиден и Смит зорко следили за крутым берегом реки, чтобы увидеть, не выплывут ли наружу какие-нибудь подземные тайны, и были вознаграждены зрелищем изобилия человеческих и животных костей в тех местах, где в берегах были прорыты глубокие овраги. Естественно, можно было бы найти много объяснений таким вещам на задворках животноводческой фермы и в местности, где старые индейские захоронения были обычным делом, но Уиден и Смит сделали свои собственные выводы.

В январе 1770 года, когда друзья-соглядатаи все еще безуспешно спорили о том, что думать или делать во всей этой запутанной истории, произошел инцидент с «Форталезой». Раздраконенный тем, что прошлым летом в Ньюпорте был потоплен доходный шлюп «Либерти», таможенный флот под командованием адмирала Уоллеса стал проявлять повышенную бдительность по отношению к чужим судам, и на этот раз вооруженная шхуна Его Величества «Лебедь» под командованием капитана Чарльза Лесли после короткого преследования захватила барселонскую баржу «Форталеза», следовавшую, согласно бортовому журналу, из Каира в Провиденс. Когда судно обыскали на предмет контрабандных товаров, таможня с удивлением обнаружила, что груз целиком состоит из мумифицированных тел, вывезенных из Египта. В графе получателя груза значился некий «капит. А. Б. В.», который должен был принять его на лихтер близ мыса Намквит и доставить в условленное место. Личность мореплавателя-имярека капитан «Форталезы», Мануэль Аррида, не счел нужным разглашать. Вице-адмиралтейский суд в Ньюпорте мешкал: с одной стороны, мумии – не контрабанда по действующему закону, с другой – кому и зачем они в принципе могли понадобиться? В конце концов, согласно вердикту господина юриста Робинсона, судно Арриды было освобождено, но ему был предписан запрет на заход в портовые воды Род-Айленда. Позже ходили слухи, что его видели в бостонской гавани, хотя оно никогда открыто не заходило в городской порт.

[9] «Тауматургией» в Древней Греции называлось «искусство магии и чудес», некая обобщенная «дисциплина чудотворения», подразумевавшая, согласно древним источникам, как обычную ловкость рук, так и некое использование магии, призыв сил, лежащих за пределами человеческого восприятия.

[10] Все перечисленные здесь автором алхимические и философские труды – реально существующие. Названия приведены в устоявшихся «смысловых» переводах с латыни, хотя, как правило, в кругах интересующихся алхимией как дисциплиной упоминаются без перевода, «как есть».

[11] Гилберт Чарльз Стюарт (англ. Gilbert Charles Stuart; 1755–1828) – американский живописец, считающийся одним из основоположников американской живописи. Прежде всего известен как портретист, создавший более тысячи портретов своих современников, включая шесть первых президентов США.

[12] Закон о сахаре, принятый в 1764 году английским парламентом, был направлен на пресечение контрабанды сахара и патоки из французских и нидерландских колоний в Вест-Индии, на повышение доходов метрополии.

[13] Ли́хтер (нидерл. lichter) – разновидность баржи, грузовое несамоходное безэкипажное однотрюмное морское судно с водонепроницаемым люковым закрытием, используемое для перевозки грузов с помощью буксирных судов.

[14] Эдуард Вудсток, известный также как Черный Принц, (1330–1376) – старший сын короля Англии Эдуарда III, носитель титула «Принц Аквитанский», военачальник Столетней войны.