Я сунул руку на дно, чтобы подхватить и спасти его. Но он оттолкнулся носом от камышины — и быстро поплыл под водой, работая лапками и культяпочками-крыльями. Точно сон вижу: птичонок как ни в чем не бывало плыл под водой!
Проплыл порядочное расстояние до того места, где стеной стоял камыш, и выскочил из воды. Смотрю — а там все его семейство: чомга-мама и птенчики, мал мала меньше!
«Вот это, — думаю себе, — малыши так малыши! Водолазы-подводники. Птичонок еще ходить не умеет, стоять не умеет, а плавать и нырять — пожалуйста!»
Семейство чомг под предводительством чомги-мамы скрылось у меня из глаз в густых тростниках. А я пошел дальше по берегу озера.
Послушный малыш
Смотрю: впереди меня бежит желтенький куличок — зуёк-галстучник. За ним торопятся четыре зуйчонка величиной с наперсток, на высоких ножках.
Путь зуйкам пересекла узкая лужица. Зуйчиха на крыльях — и перелетела воду. А у зуйчат еще и крыльев нет — один пух! А все равно и они не остановились: мах-мах ножками по воде, как по песку! Такие легкие, что и вода их держит. Я даже вскрикнул от удивления.
Зуйчиха-мама оглянулась на меня с того берега лужи и негромко сказала своим зуйчатам: «Пи-у!» (ложись).
Трое зуйчат были уже на том берегу лужи. Услыхав материнскую команду, они разом припали к земле и пропали из глаз: их серо-желтые спинки слились с желтым песком и серой галькой.
А четвертый зуйчонок не успел перебежать лужу — и плюхнулся прямо в воду. Только головка его была на песке, а все тельце — в воде; он лег там, где его застала команда «пи-у!».
Я перешагнул лужу, сел на камень рядом с послушным птенчиком.
«Дай, — думаю себе, — дождусь, что он дальше будет делать».
Птенчик лежал не шевелясь. Было ему плохо: вода холодная, пушок намок, пальчики упирались в камешки на дне лужи, но он не шелохнулся. Даже черные бусинки-глазки не моргали. Мама велела лечь, и он послушно лежал.
Я сидел долго, так долго, что у меня нога затекла. Я шаркнул ею около самого носа зуйчонка, но он не шевельнулся.
Комары одолели. Один комар сел зуйчонку на голову, проткнул ему носом кожу и стал толстеть, наливаться кровью. На крошечной головке птенчика он казался чудовищем и все рос, рос на глазах, наполнял брюхо алой кровью зуйчонка.
Зуйчонок терпел, чуть прижмурив от боли глаза, а не трогался с места.
А мое терпение лопнуло. Я наклонился и щелчком сшиб комара с бедного птенчика. Потом взял птенчика двумя пальцами поперек тельца и поднял к своим губам.
— Полно тебе в прятки играть! — сказал я ему. — Беги, догоняй маму.
Но он не ворохнулся, не моргнул. И остался все так же неподвижен, когда я положил его на песок — подальше от воды.
«Уж не умер ли он?» — с тревогой подумал я. И вскочил с камня.
Это мое движение испугало зуйчиху-маму, скрывавшуюся где-то в камнях дальше по берегу.
«Кру-кру!» (вскакивай, беги) — крикнула она оттуда.
В один миг вскочили на ножки все четыре зуйчонка и — чик-чик-чик! — стремглав понеслись к маме.
Чур-чура!
— Ну-ну! — сказал я себе. — Если б я так свою маму слушал в детстве, так, верно бы, из меня вышел толк. Куда уж мне учить таких…
И пошел домой через большое лесное болото.
Шагаю да шагаю. Вдруг вижу: далеко впереди поднялся с кочки большой журавль и, как-то смешно пригнувшись, убежал в кусты.