Поклон.
Бастиан вносит шкатулку. В ней только письма, два су и самый маленький перстень из там бывших.
— О какая прелесть! — восклицает Елисавета Петровна.
Беру у Бастиана ларец, благодарю и приказываю уходить, глядя на тётушку. Та кивком подтверждает. Двери закрываются.
Снимаю с шеи ключик, отдаю его Императрице.
Та с интересом открывает подарок. Видит письма. Что-то тёмное пробегает по лицу Императрицы. По капелькам пота вижу, что кровь прилила к лицу. Под румянами изменение цвета не уловить.
Но, кровь. Кровь…
Вопросительно смотрит на меня.
— Письма одного француза, встреченного нами в Берлине, — объясняю я, — упокой Господь его душу.
Императрица перебирает письма. Но они все там под сургучом. Видит перстенёк. Примеряет. Большеват. Улыбается натянуто. Она всё одно не будет такой носить. Но, что-то её заботит.
— Поставьте на стол шкатулку, Матушка, — говорю я спокойно и благожелательно.
Она в смятении, закрывает, инстинктивно подчиняясь.
— Это письма, судя по подорожной, секретные и их нужно сведующим людям посмотреть, — начинаю я.
— Матушка? Ты назвал меня Матушкой, — выпадет из своих мыслей Императрица.
— Так ближе Вас у меня же никого и нет, — отвечаю с грустью.
Она порывисто встает.
— Петя…
В порыве Императрица обнимает меня. Чувствую, что она плачет. У меня тоже глаза на мокром месте. Досталось мне тело подростка, отрока. По всем естественным реакциям я ещё ребёнок. Даю тётушке чуть отстраниться и шепчу на ухо:
— Но ТОГО письма в этой шкатулке нет.
Она удивлённо делает шаг назад.
Достаю письмо из-за пазухи. Протягиваю Ей.
Она берёт. Руки чуть дрожат. Раскрывает. Я его снова не заклеивал. Не успел, но что уж теперь. Двум смертям не бывать. Вижу радость на лице и обращённые на меня радостно тревожные глаза.
— Извини, Матушка, печати не было, я и вскрыл, — развожу, выдыхая, руками.
Она молчит.
— Спасибо, что не один я на этой земле, — говорю я смиренно и неопределённо.
Пауза.
Тётушка стремительно обнимает меня.
Будем жить!
Знать бы ещё сколько.