Вся книга весьма характерно заканчивается поэтому следующим бессильным нытьем, выражающим покорность:
Бек бесспорно обладает большим талантом и большей природной энергией, чем большинство немецкой литературной мелкоты. Его единственное несчастье – это немецкое убожество, к теоретическим формам которого принадлежат и напыщенно-слезливый социализм, и младогерманские реминисценции Бека. Пока общественные противоречия не примут в Германии более острой формы, благодаря более определенному размежеванию классов и быстрому завоеванию политической власти буржуазией, в самой Германии немецкому поэту надеяться особенно не на что. С одной стороны, для него невозможно выступать революционно в немецком обществе, так как сами революционные элементы еще слишком неразвиты; с другой стороны, окружающее его со всех сторон хроническое убожество действует слишком расслабляюще, лишая его возможности подняться над ним, быть свободным от него и высмеивать его без риска самому вновь в него впасть. Всем немецким поэтам, у которых есть хоть какой-нибудь талант, пока что можно посоветовать только одно – переселиться в цивилизованные страны.
2
Карл Грюн. «О Гёте с человеческой точки зрения»
Г-н Грюн, чтобы отдохнуть от трудов, которые доставило ему его «Социальное движение во Франции и Бельгии», бросает взгляд на социальный застой у себя на родине. Для разнообразия он решил на этот раз взглянуть на старого Гёте «с человеческой точки зрения». Сменив семимильные сапоги на домашние туфли и надев шлафрок, он самодовольно потягивается в своем кресле:
Он устроился весьма уютно:
При всей своей nonchalance[85] г-н Грюн совершает в этой книге величайшие подвиги. Но это не удивляет нас после того, как мы слышали от него самого, что он – человек, который «готов был прийти в отчаяние от ничтожества общественных и личных отношений» (с. III), который «чувствовал на себе узду Гёте, когда ему грозила опасность затеряться в чрезмерном и бесформенном» (там же), и который обладает «высоким чувством человеческого призвания, принадлежащего нашей душе, хотя бы это вело в ад!» (с. IV). Мы уже больше ничему не удивляемся, после того как мы узнали, что уже раньше он «однажды обратился с вопросом к „человеку“ Фейербаха», с вопросом, на который хотя и «легко было бы ответить», но который все же для указанного «человека» оказался, по-видимому, слишком трудным (с. 277); после того как мы увидели, как г-н Грюн на с. 198 «выводил самосознание из тупика», как на с. 102 он хочет даже отправиться «ко двору русского императора», а на с. 305 громовым голосом возглашает на весь мир: «Анафема тому, кто с помощью закона хочет создать новое положение, которое должно быть длительным!» Мы готовы ко всему, когда г-н Грюн на с. 187 собирается «обнюхать идеализм» и «превратить» его «в уличного мальчишку», когда он обдумывает, как бы «стать собственником», «богатым, богатым собственником, чтобы иметь возможность платить налог, дающий право на избрание в парламент человечества и на включение в список присяжных, которые выносят решения о человеческом и нечеловеческом».
Разве это может ему не удаться, ему, стоящему «на безымянной почве общечеловеческого» (с. 182)? Его не страшат даже «ночь и ее ужасы» (с. 312): убийство, прелюбодеяние, воровство, проституция, распутство и пороки, порожденные гордыней. Правда, на с. 99 он признается, что он уже «испытал бесконечную боль, когда человек ловит себя на том, что он ничтожен». Правда, сам он «ловит» себя на глазах у публики на «том же» в связи с фразой:
Происходит это следующим образом:
Правда, когда г-н Грюн доходит «до самой крайней границы теории», в частности на с. 295, у него «как бы ледяные струи бегут по спине и настоящий ужас пронизывает его члены». Однако он целиком преодолевает все это, ибо он ведь является членом «великого масонского ордена человечества» (с. 317)!
Take it all in all[87]. Обладая такими качествами, г-н Грюн будет иметь успех на любом поприще. Прежде чем мы перейдем к его плодотворным рассуждениям о Гёте, отправимся вместе с ним в некоторые побочные области его деятельности.
Прежде всего в область естествознания, так как «познание природы», согласно с. 247, – это «единственно положительная наука» и в то же время «не в меньшей степени проявление совершенства гуманистического» (vulgo[88] человеческого) «человека». Соберем тщательно все положительное, что сообщает нам г-н Грюн об этой единственно положительной науке. Он не вдается здесь, правда, в подробности этой науки и лишь, прохаживаясь в сумерки по своей комнате, роняет несколько замечаний; однако при этом он «не в меньшей степени» совершает «самые положительные» чудеса.
По поводу приписываемой Гольбаху «Системы природы»[89] он делает следующее открытие:
Г-н Грюн мог бы совершенно точно указать пункт, в котором «из необходимости церебральной системы» «пробивается» то одно, то другое, и человек, таким образом, получает затрещины и по внутренней стороне черепа. Г-н Грюн мог бы дать самые точные и подробные сведения по тому пункту, который до сих пор совершенно не поддавался наблюдению, а именно о процессе выработки сознания в мозгу. Но увы! В книге о Гёте с человеческой точки зрения «это не может быть изложено».
Дюма, Плейфер, Фарадей и Либих до сих пор простодушно придерживались того мнения, что кислород – газ, лишенный как вкуса, так и запаха. Но г-н Грюн, зная, что все кислое щиплет язык, объявляет «кислород» на с. 75 «едким». Точно так же он обогащает на с. 229 новыми фактами и акустику, и оптику: вызвав в этом месте появление «очистительного шума и сияния», он тем самым делает несомненной очистительную силу звука и света.
Не довольствуясь этим блестящим обогащением «единственно положительной науки», не довольствуясь и теорией внутренних затрещин, г-н Грюн открывает на с. 94 новую кость: «Вертер – это человек, которому недостает позвоночной кости, который не стал еще субъектом». До сих пор господствовало ошибочное мнение, что у человека имеется свыше двух дюжин позвонков. Г-н Грюн не только сводит эти многочисленные кости к их нормальному единству, но и открывает к тому же, что эта исключительная позвоночная кость обладает замечательным свойством делать человека «субъектом». «Субъект» – г-н Грюн – заслуживает за это открытие особой позвоночной кости.
Наш от случая к случаю естествоиспытатель следующим образом формулирует под конец свою «единственно положительную науку» о природе:
С разрешения г-на Грюна мы добавляем: в сердце человека – ядро природы. В сердце – ядро природы человека. В человеческом сердце природа имеет свое ядро.
На этом выдающемся «положительном» разъяснении мы оставляем область естествознания, чтобы перейти к политической экономии, которая, к сожалению, согласно вышеизложенному, не является «положительной наукой». Пренебрегая этим, г-н Грюн действует и здесь хотя и на авось, но в высшей степени «положительно».
Это значит, что смутное и таинственное представление немецких социалистов о «всеобщей конкуренции» вступило в жизнь, «и так возникла конкуренция». Аргументы не приводятся, несомненно, потому, что политическая экономия не есть положительная наука.
Мак-Куллох и Бланки, которые до сих пор находились во власти заблуждения, будто деньги «в Средние века были скованы» отсутствием сообщения с Америкой и гранитными массами, закрывавшими в Андах жилы «презренного металла», – Мак-Куллох и Бланки будут голосовать за посылку Грюну благодарственного адреса за это открытие.
Истории, которая тоже не является «положительной наукой», г-н Грюн пытается придать положительный характер, противопоставляя фактам, почерпнутым из традиции, ряд фактов, почерпнутых из своего воображения.
На с. 91 «Катон Аддисона закалывает себя кинжалом на английской сцене за сто лет до Вертера», обнаруживая, таким образом, поразительное пресыщение жизнью. Оказывается, что он «закалывает» себя тогда, когда его автор, родившийся в 1672 году, был еще младенцем[91].
На с. 175 г-н Грюн исправляет дневники Гёте, указывая, что в 1815 году свобода печати не была «провозглашена» немецкими правительствами, но лишь «обещана». Таким образом, все те ужасы, которые нам рассказывают зауэрландские и прочие филистеры о четырех годах свободы печати, с 1815 по 1819 год, о том, как все их грязные дела и скандальные истории были извлечены прессой на свет божий и как, наконец, союзные постановления 1819 года[92] положили конец этому террору гласности, – все это было не более как сон.
Г-н Грюн рассказывает нам далее, что вольный имперский город Франкфурт отнюдь не был государством, а «лишь частью гражданского общества» (с. 19). И вообще в Германии якобы нет государств, поэтому теперь начинают, наконец, «все больше и больше понимать своеобразные преимущества этой германской безгосударственности» (с. 257); эти преимущества заключаются прежде всего в широкой возможности получения колотушек. Немецкие самодержцы могут, таким образом, сказать: «La société civile, c’est moi»[93], – причем им все же придется плохо, так как, согласно с. 101, гражданское общество – лишь «абстракция».
Но если у немцев нет государства, зато у них имеется «огромный вексель на правду, и этот вексель должен быть реализован, оплачен, превращен в звонкую монету» (с. 5). Этот вексель, несомненно, оплачивается в той же конторе, в которой г-н Грюн платит «налог, дающий право на избрание в парламент человечества».
Важнейшие «положительные» разъяснения даются нам относительно Французской революции, о «значении» которой автор держит, отклоняясь от предмета, «особую речь». Он начинает с оракульского изречения: противоречие между историческим правом и правом, основанным на разуме, имеет большое значение, ибо и то и другое – исторического происхождения. Отнюдь не желая сколько-нибудь преуменьшать значение столь же нового, как и важного открытия г-на Грюна, что и право, основанное на разуме, сложилось в процессе истории, мы позволяем себе лишь скромно заметить, что безмолвный разговор с глазу на глаз в комнатной тиши с первыми томами «Парламентской истории» Бюше[94] должен был бы показать ему, какую роль это противоречие сыграло в революции.
Г-н Грюн предпочитает, однако, подробно доказывать нам негодность революции, что сводится в конце концов к одному-единственному, но очень тяжкому упреку: она «не исследовала понятие „человек“». Такое грубое упущение действительно непростительно. Если бы только революция исследовала понятие «человек», то не было бы и речи ни о девятом термидора, ни о восемнадцатом брюмера[95], Наполеон удовольствовался бы чином генерала и, может быть, на старости лет написал бы устав строевой службы «с человеческой точки зрения». – Далее мы узнаем в связи с разъяснением «значения революции», что деизм в основе своей не отличается от материализма, а также почему он не отличается. Это дает нам возможность с удовольствием убедиться, что г-н Грюн еще не совсем забыл своего Гегеля. Сравни, например, «Историю философии» Гегеля, ч. III, с. 458, 459, 463 второго издания[96]. – Далее, опять-таки для разъяснения «значения революции», сообщаются подробности о конкуренции – важнейшее мы уже изложили выше, – после чего приводятся длинные извлечения из работ Гольбаха, чтобы доказать, что он выводит преступления из существования государства; не в меньшей мере разъясняется «значение революции» богатым набором выдержек из «Утопии» Томаса Мора, относительно которой опять-таки разъясняется, что в ней в 1516 году пророчески изображена с точностью до мелочей не более не менее как «теперешняя Англия» (с. 225). И наконец, после всех этих разбросанных мимоходом на целых 36 страницах соображений и рассуждений следует окончательный приговор на с. 226: «Революция – это осуществление макиавеллизма». Предостерегающий пример для всех, кто еще не исследовал понятия «человек»!
В утешение бедным французам, которые не достигли ничего, кроме осуществления макиавеллизма, г-н Грюн на с. 73 проливает капельку бальзама:
Не будем обращать внимание на то, что таким образом «понятие „человек“» все же должно было быть «исследовано», или на то, что права человека «противопоставлялись» не «правам богов», а правам короля, дворянства и попов: оставим эти мелочи и молча предадимся скорби, ибо здесь с самим г-ном Грюном происходит нечто «человеческое».
А именно г-н Грюн забывает, что в более ранних своих произведениях (см., например, статью о «социальном движении» в I томе «Rheinische Jahrbücher»[97] и др.) он не только широко комментировал и «популяризировал» известное рассуждение о правах человека из «Deutsch-Französische Jahrbücher»[98], но даже с истинным усердием плагиатора утрировал его, превратив в бессмыслицу. Он забывает, что клеймил там права человека как права лавочника, мещанина и т. д. и теперь вдруг превращает их в «человеческие права», в права, «присущие человеку». То же случается с г-ном Грюном на с. 251 и 252, где взятое из «Фауста» «право новое, родное, о чем, увы, и речи нет», превращается в «твое естественное право, твое человеческое право, право внутренне определять свои действия и наслаждаться своим произведением», хотя Гёте прямо противопоставляет это право «законам и правам, наследному именью», передающемуся «как старая болезнь»[99], т. е. традиционному праву ancien régime[100], с которым находятся в противоречии лишь «прирожденные, не зависящие от давности, неотчуждаемые права человека», провозглашенные революцией, но отнюдь не права, присущие «человеку». На этот раз г-н Грюн, конечно, должен был забыть то, что писал раньше, чтобы Гёте не потерял человеческой точки зрения. Впрочем, г-н Грюн не совсем еще забыл то, чему он научился из «Deutsch-Französisclie Jahrbücher» и других работ того же направления. На с. 210 он определяет, например, тогдашнюю французскую свободу как «свободу от несвободной (!) всеобщей (!!) сущности (!!!)». Этот ублюдок, очевидно, возник из «общности»[101] со с. 204 и 205 «Deutsch-Französische Jahrbücher»[102] благодаря переводу этих страниц на тот язык, который в обиходе у современного немецкого социализма. «Истинные социалисты» вообще имеют обыкновение, когда они встречаются с рассуждением, которое им непонятно, так как оно абстрагировано от философии и содержит юридические, экономические и т. п. термины, мигом сводить его к короткой, уснащенной философскими терминами фразе и заучивать этот вздор наизусть для любого употребления. Таким именно образом правовая «общность» «Deutsch-Französische Jahrbücher» превращена в приведенную выше философски-бессмысленную «всеобщую сущность»; политическая эмансипация, демократия нашли свою философскую краткую формулу в «освобождении от несвободной всеобщей сущности» – формулу, которую «истинный социалист» может уже положить в карман, не опасаясь, что его ученость окажется для него слишком тяжелым бременем. – На с. XXVI г-н Грюн эксплуатирует подобным же образом то, что в «Святом семействе» сказано о сенсуализме и материализме[103], и использует сделанное в этой работе указание, что у материалистов прошлого столетия, в частности у Гольбаха, можно найти точки соприкосновения с социалистическим движением наших дней, для того чтобы привести упомянутые выше цитаты из Гольбаха и снабдить их социалистическими комментариями.
[85] Небрежности, нерадивости (фр.).
[87] Таким он был во всем (англ.). Перефразированная строка из трагедии Шекспира «Гамлет».
[88] Попросту, в просторечии (лат.).
[89] Энгельс имеет в виду книгу: «Systeme de la Nature ou Des Loix du Monde Physique et du Monde Moral». Par M. Mirabaud, Secretaire Perpetuel et l’un des Quarante de l’Academie Francaise. Londres, 1770 («Система природы, или О законах мира физического и мира духовного». Сочинение г-на Мирабо, непременного секретаря и одного из сорока членов Французской Академии. Лондон, 1770). Действительным автором книги был французский материалист П. А. Гольбах, поставивший на своей книге, в целях конспирации, фамилию умершего в 1760 г. секретаря Французской Академии Ж. Б. Мирабо.
[91] Трагедия английского писателя Аддисона «Катон» была написана в 1713 г.; роман Гёте «Страдания молодого Вертера» – в 1774 г.
[92] Союзные постановления 1819 г. – ряд реакционных постановлений (введение цензуры, установление надзора над университетами, запрещение студенческих обществ, учреждение центральной следственной комиссии для преследования лиц, заподозренных в оппозиционной деятельности), выработанных в августе 1819 г. в Карлсбаде (Карловы Вары) на конференции представителей государств Германского союза. Вдохновителем этих мер был австрийский канцлер Меттерних.
[93] «Гражданское общество – это я» (фр.).
[94] Имеется в виду изданная Бюше и Ру-Лавернем «Histoire parlementaire de la révolution française, ou Journal des assemblées nationales, depuis 1789 jusqu’en 1815». T. I–XL. Paris, 1834–1838 («Парламентская история французской революции, или Дневник национальных собраний с 1789 по 1815 год». Т. I–XL. Париж, 1834–1838).
[95] Девятое термидора – контрреволюционный государственный переворот во Франции 27 июля 1794 г., приведший к падению правительства якобинцев. Восемнадцатое брюмера – государственный переворот 9 ноября 1799 г., завершивший процесс буржуазной контрреволюции во Франции; в его результате была установлена диктатура Наполеона Бонапарта.
[96] Hegel G. W. F. Vorlesungen über die Geschichte der Philosophie. Th. III; Werke. 2. Aufl. Bd. XV. Berlin, 1844 (Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Ч. III; Сочинения. 2-е изд. Т. XV. Берлин, 1844).
[97] Речь идет о статье Грюна «Политика и социализм». «Rheinische Jahrbücher zur gesellschaftlichen Reform» («Рейнский ежегодник по вопросам социальной реформы») – журнал, издававшийся радикальным публицистом Г. Пютманом; вышло всего два тома, первый в Дармштадте в августе 1845 г., второй в местечке Бельвю на немецко-швейцарской границе в конце 1846 г. В первом томе были опубликованы «Эльберфельдские речи» Ф. Энгельса, во втором – его статья «Празднество наций в Лондоне».
[98] См. работу К. Маркса «К еврейскому вопросу».
[99] Гёте. «Фауст», часть I, сцена четвертая («Кабинет Фауста»).
[100] Старого порядка (фр.).
[101] Игра слов: «allgemeine Wesen» – «всеобщая сущность»; «Unwesen» – «безобразное существо», «ублюдок»; «Gemeinwesen» – «общность».
[102] Работа К. Маркса «К еврейскому вопросу».
[103] См. работу К. Маркса и Ф. Энгельса «Святое семейство, или Критика критической критики. Против Бруно Бауэра и компании».