Но когда дело идет о том, чтобы дать себе ясный отчет относительно стачек, коалиций и других форм, в которых пролетарии на наших глазах осуществляют свою организацию как класса, то одних охватывает подлинный страх, а другие афишируют трансцендентальное пренебрежение.
Существование угнетенного класса составляет жизненное условие каждого общества, основанного на антагонизме классов. Освобождение угнетенного класса необходимо подразумевает, следовательно, создание нового общества. Для того чтобы угнетенный класс мог освободить себя, нужно, чтобы приобретенные уже производительные силы и существующие общественные отношения не могли долее существовать рядом. Из всех орудий производства наиболее могучей производительной силой является сам революционный класс. Организация революционных элементов как класса предполагает существование всех тех производительных сил, которые могли зародиться в недрах старого общества.
Значит ли это, что после падения старого общества наступит господство нового класса, выражающееся в новой политической власти? Нет.
Условие освобождения рабочего класса есть уничтожение всех классов; точно так же, как условием освобождения третьего сословия, буржуазии, было уничтожение всех и всяческих сословий[64].
Рабочий класс поставит, в ходе развития, на место старого буржуазного общества такую ассоциацию, которая исключает классы и их противоположность; не будет уже никакой собственно политической власти, ибо именно политическая власть есть официальное выражение противоположности классов внутри буржуазного общества.
А до тех пор антагонизм между пролетариатом и буржуазией останется борьбой класса против класса, борьбой, которая, будучи доведена до высшей степени своего напряжения, представляет собой полную революцию. Впрочем, нужно ли удивляться, что общество, основанное на противоположности классов, приходит, как к последней развязке, к грубому противоречию, к физическому столкновению людей?
Не говорите, что социальное движение исключает политическое движение. Никогда не бывает политического движения, которое не было бы в то же время и социальным.
Только при таком порядке вещей, когда не будет больше классов и классового антагонизма, социальные эволюции перестанут быть политическими революциями. А до тех пор накануне каждого всеобщего переустройства общества последним словом социальной науки всегда будет:
Ф. Энгельс. Немецкий социализм в стихах и прозе[66]
1
Карл Бек. «Песни о бедняке»[67], или Поэзия «истинного социализма»
«Песни о бедняке» начинаются песней, посвященной богатому дому.
Чтобы избежать недоразумений, поэт, обращаясь к Богу, пишет: «ГОСПОДИН», а обращаясь к дому Ротшильдов: господин.
Уже во вступлении у него проявляется свойственная ему мелкобуржуазная иллюзия, будто злато «владычествует по прихоти» Ротшильда, иллюзия, которая влечет за собой целый ряд фантастических представлений о могуществе дома Ротшильдов.
Поэт не угрожает уничтожением действительного могущества Ротшильда, уничтожением общественных отношений, на которых оно покоится; он желает лишь более гуманного применения этого могущества. Он хнычет по поводу того, что банкиры являются не социалистическими филантропами, мечтателями, благодетелями человечества, а просто банкирами. Бек воспевает трусливое мещанское убожество, «бедняка», pauvre honteux[68], существо с ничтожными, благочестивыми и противоречивыми желаниями, «маленького человека» во всех его видах, но не гордого, грозного и революционного пролетария. Угрозы и упреки, которыми Бек осыпает дом Ротшильдов, вопреки всем добрым намерениям автора, производят на читателя более комическое впечатление, чем проповедь капуцина. Они покоятся на ребяческой иллюзии о могуществе Ротшильдов, на полном непонимании связи этого могущества с существующими отношениями, на глубоком заблуждении относительно средств, которые Ротшильды должны применять, чтобы стать силой и оставаться силой. Малодушие и глупость, бабская сентиментальность, жалкое прозаически-трезвенное мелкобуржуазное филистерство – таковы те музы, которые вдохновляют эту лиру, и они напрасно силятся казаться страшными. Они становятся лишь смешными. Их искусственно низкий бас постоянно срывается на комический фальцет; в их драматическом изображении титаническая борьба Энцелада[69] превращается в шутовское кувырканье клоуна.
Жаль, что власть принадлежит Ротшильду, а нашему поэту – сердце. «Если б их слить воедино, это было бы слишком для мира» (г-н Людвиг Баварский)[70].
Первый, кто противопоставляется Ротшильду, это, конечно, сам певец, и именно немецкий певец, обитающий в «высоких и святых мансардах».
Этот «БОГ», заимствованный из эпиграфа «Leipziger Allgemeine Zeitung»[71], не производит на еврея Ротшильда никакого впечатления уже благодаря своей троичности; напротив, на немецкое юношество он оказывает поистине магическое действие.
Ротшильд судит о немецких поэтах иначе:
Напрасно юность властно зовет и поднимаются сотни славных имен, слава которых в том и состоит, что они ограничиваются простым воспламенением; напрасно «трубы зовут к борьбе отважно», а «сердце так громко стучит среди ночи». —
О это глупое сердце, эта Дева Мария! – Напрасно
Вопреки всему этому Ротшильд придерживается вооруженного мира, который, по мнению Бека, от него лишь одного и зависит.
Газетное сообщение, что святая Папская область послала Ротшильду орден Спасителя, служит нашему поэту поводом для доказательства, что Ротшильд не спаситель; с таким же успехом это могло бы служить поводом для не менее интересного доказательства, что Христос, хотя он и был Спасителем, не был кавалером ордена Спасителя.
И он доказывает Ротшильду, что тот не боролся в страшную ночь, как Христос, что он никогда не приносил в жертву гордого, земного могущества
Следует упрекнуть великий ДУХ в том, что он не проявляет большой силы духа в выборе своих миссионеров и обращается с призывом к совершению благостных дел не по надлежащему адресу. Все величие его заключается лишь в размере букв.
Недостаточная способность Ротшильда к роли спасителя подробно доказывается ему на трех примерах: на его поведении по отношению к Июльской революции, к полякам и к евреям.
словом, вспыхнула Июльская революция.
Возродившая мир весна была весной буржуа, для которого, само собой разумеется, звон злата – золота Ротшильда, как и всякого другого, – был торжествующим и сладким пением жаворонка. Правда, желания, которые во время Реставрации безмятежно покоились не только в груди людей, но и в вентах карбонариев[72], в это время обновленными пробудились к жизни, и бедняк Бека оказался не у дел. Впрочем, как только Ротшильд убедился в том, что новое правительство имеет солидную базу, его жаворонки беззаботно запели, разумеется, за обычные проценты.
То, что Бек целиком находится во власти мелкобуржуазных иллюзий, обнаруживается в апофеозе Лаффита, противопоставляемого им Ротшильду:
т. е. дом Лаффита. Восторженный мелкий буржуа гордится бюргерской скромностью своего дома в противоположность рождающим зависть хоромам Ротшильда. Его идеал, тот Лаффит, который рисуется в его воображении, конечно, также должен жить в скромной бюргерской обстановке; отель Лаффита уменьшается до размеров дома немецкого бюргера. Сам Лаффит изображается в нем в виде добродетельного домохозяина, мужа чистого сердцем; он сравнивается с Муцием Сцеволой[73], он будто бы пожертвовал своим состоянием, чтобы двинуть вперед человека и свой век (не имеет ли Бек в виду парижский «Siècle»?[74]). Бек называет его мечтательным мальчиком, под конец – нищим. Трогательно изображены его похороны:
Рядом с Марсельезой следовала карета королевской семьи, а непосредственно за ней г-н Созе, г-н Дюшатель и все толстобрюхие и алчные хищники палаты депутатов.
[64] О сословиях здесь говорится в историческом смысле, как о сословиях феодального государства, сословиях с определенными и строго ограниченными привилегиями. Буржуазная революция уничтожила сословия вместе с их привилегиями. Буржуазное общество знает только классы. Поэтому тот, кто называет пролетариат четвертым сословием, впадает в полнейшее противоречие с историей. – Примеч. Ф. Энгельса к немецкому изданию 1885 г.
[66] Работа над очерками «Немецкий социализм в стихах и прозе» была начата Энгельсом в конце 1846 г. Однако опубликованы они были только в ряде номеров «Deutsche-Brüsseler-Zeitung» в сентябре – декабре 1847 г.
[67] Beck K. Lieder vom armen Mann. Leipzig, 1846.
[68] Несчастного, не смеющего просить милостыню (фр.).
[69] Энцелад (или Энкелад) – персонаж древнегреческой мифологии, один из гигантов, сражавшихся с богами-олимпийцами.
[70] Перефразированная цитата из «Двустиший» Людвига I, баварского короля.
[71] «Leipziger Allgemeine Zeitung» («Лейпцигская всеобщая газета») – немецкая ежедневная газета, выходила с 1837 г. В начале 40-х гг. XIX в. – прогрессивная буржуазная газета. Эпиграфом ее были слова: «Истина и право, свобода и закон».
[72] Французское тайное заговорщическое общество карбонариев было основано в конце 1820 – начале 1821 г. по образцу итальянского общества того же названия. Ячейки этого общества назывались вентами.
[73] Муций Сцевола – легендарный герой Древнего Рима; будучи схваченным врагами-этрусками, осаждавшими Рим, держал свою правую руку на огне как доказательство доблести римлян.
[74] В оригинале обыгрывается слово «век»: подразумевается, с одной стороны, «столетие», с другой – название газеты («Siècle»), отражавшей в период написания статьи взгляды мелкой буржуазии.