Насколько же должны были стихнуть шаги Марсельезы, когда после Июльской революции Лаффит, с триумфом вводя своего «кума»[75], герцога Орлеанского, в ратушу, произнес ошеломляющую фразу: отныне господствовать будут банкиры!
Что касается поляков, то поэт ограничивается лишь упреком Ротшильду, что тот не оказался достаточно щедрым по отношению к эмигрантам. Здесь нападение на Ротшильда превращается в анекдот в подлинно провинциальном стиле и вообще утрачивает всякую видимость нападения на власть денег, представляемую Ротшильдом. Буржуа, как известно, повсюду, где они господствуют, приняли поляков весьма любезно и даже с энтузиазмом.
Вот пример этого бреда: появляется поляк, просит подаяния и молит; Ротшильд дает ему серебряную монету, поляк,
положение, от которого польский комитет в Париже до сих пор в общем избавлял поляков. Вся эта сцена с поляком служит для нашего поэта лишь поводом самому стать в позу:
Чтобы попасть подобным образом в кошелек, нужна большая ловкость и опыт в метании в цель. Наконец, Бек обеспечивает себя и на случай обвинения в оскорблении действием, так как он действует не от своего имени, а от имени людей.
Ротшильд уже на с. 9 упрекается в том, что он принял грамоту о присвоении прав гражданства от разжиревшей столицы Австрии,
Бек полагает даже, что Ротшильд вместе с этой венской грамотой о правах гражданства приобрел счастье свободного человека.
Теперь, на с. 19, он обращается к нему с вопросом:
Итак, Ротшильд должен был бы стать спасителем евреев. Но как он должен был сделать это? Евреи избрали его королем, так как он обладал наиболее тугой золотой мошной. Он должен был бы научить их презирать золото, «отречься от него во имя блага мира» (с. 21).
Он должен был бы заставить их забыть об эгоизме, плутовстве и ростовщичестве, – словом, ему следовало бы выступить в роли проповедника нравственности и покаяния, в рубище и с головой, посыпанной пеплом. Это отважное требование нашего поэта равносильно тому, как если бы он потребовал от Луи-Филиппа, чтобы тот внушил буржуа – питомцу Июльской революции – мысль об упразднении собственности. Если бы Ротшильд и Луи-Филипп настолько утратили разум, они бы очень скоро лишились своей власти, но ни евреи не отказались бы от торгашества, ни буржуа не забыли бы о собственности.
На с. 24 Ротшильду делается упрек, что он высасывает из буржуа все соки, как будто не следовало бы желать, чтобы у буржуа высасывали все соки.
На с. 25 сказано, будто бы Ротшильд опутал государей. Но разве не нужно с ними так поступать?
Мы уже имели достаточно доказательств того, какое сказочное могущество Бек приписывает Ротшильду. Но далее все идет crescendo[76]. После того как на с. 26 он предается мечтаниям о том, чего бы только он (Бек) ни сделал, если бы был собственником солнца, – а именно, он не сделал бы и сотой доли того, что солнце делает и без него, – ему внезапно приходит в голову мысль, что Ротшильд является не единственным грешником, но что рядом с ним существуют и другие богачи. Но
Итак, развитие торговли и промышленности, конкуренцию, концентрацию собственности, государственные долги и ажиотаж, – короче говоря, все развитие современного буржуазного общества г-н Ротшильд мог бы предотвратить, если бы он был лишь немного совестливее. Надо действительно обладать toute la désolante naïveté de la poésie allemande[77], чтобы отважиться напечатать такие детские сказки. Ротшильд превращается здесь в настоящего Аладдина.
Не довольствуясь этим, Бек наделяет Ротшильда
Такую миссию не могли бы выполнить даже в самой небольшой степени все капиталисты мира, вместо взятые. Неужели поэт не замечает, что он становится тем смешнее, чем возвышеннее и сильнее он старается быть, что все его упреки Ротшильду превращаются в самую низкую лесть, что он прославляет могущество Ротшильда так, как этого не мог бы сделать самый угодливый панегирист? Ротшильд должен был себя поздравить, наблюдая, в виде какого гигантского пугала отражается его маленькая личность в мозгу немецкого поэта.
После того как наш поэт облек в стихотворную форму невежественные романтические фантазии немецкого мелкого буржуа о могуществе крупного капиталиста и упования на его добрую волю, после того как в сознании своей головокружительно величественной роли он головокружительно раздул фантазию об этом могуществе, он высказывает моральное возмущение мелкого буржуа по поводу контраста между идеалом и действительностью и при этом в таком пароксизме патетики, который способен вызвать гомерический хохот даже у пенсильванского квакера:
Этим он, наверное, окончательно свел в могилу старика. Он полагает, что «духи истории» доверили ему здесь мысли, которых он не должен был бы высказывать ни вслух, ни про себя. И вот наконец он приходит к отчаянному решению протанцевать канкан в своем собственном гробу:
Я начинаю побаиваться мальчика Карла.
Песня о доме Ротшильдов, собственно, закончена. Теперь следуют, как это обычно принято у современных лириков, рифмованные размышления об этой песне и о роли, которую играет в ней поэт.
т. е. отсчитать ему пятьдесят ударов. Австриец не может забыть о порке. Перед лицом этой опасности ему придает мужества возвышенное чувство:
Немецкий поэт поет всегда по приказу. Конечно, ответственность несет господин, а не слуга, и поэтому и Ротшильд должен иметь дело с БОГОМ, а не с Беком, его слугой. Вообще, для современных лириков стало правилом:
1) хвастаться опасностью, которой они будто бы подвергаются из-за своих безобидных стихов;
2) получать побои и взывать после этого к Богу.
Песнь «Дому Ротшильдов» заканчивается выражением высоких чувств по поводу той же песни, о которой автор, клевеща сам на себя, говорит:
т. е. собственному совершенству, как раз проявляющемуся в этих заключительных строках. Мы боимся, однако, как бы Ротшильд не привлек Бека к суду не за его песнь, а за эту ложную присягу.
Поэт призывает богатых оказывать помощь нуждающемуся,
И все это для того,
т. е. summa summarum[78] добрым мещанином[79]. Бек вернулся, таким образом, к своему идеалу.
Поэт воспевает две благочестивые души, которые, как это в высшей степени скучно описывается, лишь после многих лет скудного существования и нравственного образа жизни целомудренно взбираются наконец на супружеское ложе.
[75] В оригинале слово «Kompère» – от французского «compère», имеющего двойной смысл: кум и соучастник в интриге, авантюре.
[76] Все возрастая (ит.).
[77] Всей несносной наивностью немецкой поэзии (фр.).
[78] В итоге всего (лат.).
[79] Игра слов: «Bürger» – «гражданин»; «Mann» – «человек»; «Bürgersmann» – «мещанин».