Затем приходит очередь судебного художника. Как правило, он сам решает, какой метод аппроксимации использовать: трехмерную скульптуру или двухмерный рисунок. Оба метода следуют одинаковым процедурам и протоколам. Выбор зависит от того, какой техникой художник лучше владеет, какие тренинги проходил и знаком ли с новейшими приемами в избранной методике.
Лицевую аппроксимацию часто называют «сочетанием науки и искусства», и это действительно так, если она выполняется верно. Что я имею в виду под «верно»?
Во-первых, человек, пытающийся создать скульптуру, должен обладать продвинутыми навыками рисования и лепки. Перефразируя Эмерсона: «Каждый художник когда-то был любителем, но любителя к черепу и близко подпускать нельзя». Это последний шанс для человека, чтобы его опознали, поэтому, если у художника нет достаточных навыков для создания достоверной лицевой аппроксимации, ему лучше уступить место более опытному коллеге. В конце концов, поток неопознанных черепов не иссякает, так что и на его долю достанется тоже.
Однажды я была на тренинге по Манчестерскому методу лицевой аппроксимации. Все начиналось так же, как на тренинге в ФБР: каждому из нас дали по копии черепа вместе с базовой антропологической информацией, вооружили клеевыми пистолетами и тремя килограммами глины, и мы начали закреплять маркеры глубины мышечной ткани на лицевой части. Но вместо того чтобы положить между маркерами колбаски глины, мы стали лепить мышцы человеческого лица.
Тут я впервые почесала в затылке. Откуда мне знать толщину orbicularis oculi (глазной мышцы)? Была она одинаковой на всем протяжении или местами делалась тоньше? А что насчет другой сфинктерной мышцы лица, orbicularis oris? Почему мы не подкладывали глубокие мышцы лица под поверхностные? Что насчет нервов, желез, жировых отложений? Я старалась изо всех сил, следовала за инструктором, одновременно потихоньку подглядывая за другими художниками в комнате.
Когда мы наложили все мышцы и я отошла на шаг от своей работы, то мне показалось, что череп обрел жизнь и начало проявляться лицо. Но мы еще не закончили.
Теперь мы все должны были взять большой шар глины, раскатать, как тесто для пиццы, и накрыть им лицо целиком. Мы как бы добавляли слой кожи; если из-под него проглядывали маркеры толщины, надо было добавить еще глины, чтобы поверхность выравнивалась по маркерам.
Тут колесики у меня в мозгу снова закрутились, и я задалась вопросом; зачем мы лепили каждую мышцу по отдельности, если в конце все равно ориентировались просто на маркеры глубины? Единственная разница, которую я видела между этим методом и нашим, маркерным, – это больший расход времени и усилий на то, что не влияет на результат. В окончательном виде скульптура все равно базировалась на маркерах.
Я не пытаюсь спорить с анатомом, который лучше знает, какой толщины бывают ткани, обладает большим опытом, научной степенью и знаниями, которых у меня нет. Но у меня имелись причины чесать в затылке, и они же объясняют, почему большинство судебных художников не используют эту технику на практике: она отнимает кучу времени.
К тому же, хотя базовая анатомия лица у нас одинаковая, под кожей мы выглядим по-разному. Это не то же самое, что анатомический рисунок, где все на своих местах и группы мышц четко разделены. Человеческое лицо – это мешанина мышц, связок, нервов, желез и жировых клеток. К тому же следует учитывать анатомические отклонения.
Возможно, вы помните выражение: «Нужно сорок три мышцы, чтобы нахмуриться, и всего семнадцать, чтобы улыбнуться». Ученые не соглашаются насчет количества мышц, но это не имеет значения, потому что не все рождаются с их одинаковым числом. Risorius, одна из мышц, участвующих в улыбке, расположенная в уголках рта, есть не у всех. Кто-то является ее счастливым обладателем, а кто-то нет.
Я понимала, что надо держать рот на замке, но не могла перестать думать и задавать вопросы насчет методов и техник аппроксимации. Так работает не только мой мозг – это общий принцип всей науки.
Я изучала все исследовательские журналы, какие могла найти, знакомилась с самыми современными, научно обоснованными техниками аппроксимации. Я обращалась к антропологам, прося объяснить особенно сложные моменты. Когда я поняла, что пособия, которыми мы руководствовались на тренингах ФБР, устарели, я решила, что должна делиться новой информацией с другими судебными художниками. Я получила от процедурного отдела ФБР разрешение создать веб-сайт о судебном изобразительном искусстве и начала постить статьи и иллюстрации, рассказывающие о том, что я узнавала.
Однако ни одно доброе дело, как говорится, не должно остаться безнаказанным, и очень скоро я почувствовала это на себе.
7
С ног на голову
Летом 2009 года произошло сразу несколько важных событий. Во-первых, Гэри вышел в отставку. Затем нам объявили о реорганизации. Меня, Уэйда и еще троих художников переводили в фотографический отдел. В обмен такое же количество фотографов переходило в отдел графики. РЭНДАЛЛ БОГГЗ, один из художников нашей секции, вообще пропал с работы – как будто растаял в воздухе.
Этому не предшествовали никакие знаки: все мы, однажды явившись на работу, обнаружили, что его загородка пуста. Оттуда исчезло все: компьютер, ноутбук, книги, рисунки – ничего не осталось. Даже в ФБР такое внезапное исчезновение коллеги – случай из ряда вон выходящий. Рон с Гэри не говорили нам, что происходит, хотя мы настойчиво расспрашивали. Он что, заболел? Попал в неприятности? Его уволили? И что, мы следующие?
– Нет-нет, – отвечали они. – Не драматизируйте. Его на время перевели в полевой офис, скажем… по медицинским причинам.
Не знаю, поверил ли хоть кто-нибудь в отделе их уверениям, но я сразу подумала: «Вранье». Причина моего скептицизма заключалась в том, что меня вызывали в офис главного инспектора давать показания об одном инциденте, произошедшем год назад. Я вошла в компьютерную комнату за внешним жестким диском с материалами по проекту «Ферма Трупов», но его там не было. Тут один из коллег вспомнил:
– Я видел, как Рэндалл его унес.
У меня чуть дым не повалил из ушей.
Рэндалл был, мягко говоря, одним из самых неприятных сотрудников отдела. С коллегами он держался высокомерно и пренебрежительно, к начальству старался всячески подольститься и отнюдь не всегда придерживался правды. В каждой организации есть свой Рэндалл, и ФБР не было исключением. В мой первый месяц в Бюро он намеренно унизил меня перед всем отделом, когда я задала вопрос насчет документирования места преступления, сказав:
– Я вам попробую объяснить, хотя вы вряд ли поймете.
Рэндалл не спрашивал разрешения взять жесткий диск и прекрасно знал, что я его не дам. По условиям соглашения с Фермой Трупов доступ к данным могли иметь только те, кто непосредственно участвовал в проекте. Это была я, как инициатор проекта, затем Уэйд, фотограф Джефф, строитель моделей Керк и специалист из юридического отдела, следивший за соблюдением процедур.
Все связанное с проектом находилось на этом диске: сканы черепов, прижизненные фотографии, медицинская информация о донорах, антропологические данные и прочее. Это была «личная информация», а насчет нее у нас очень строгие правила. Прежде чем проект с Фермой Трупов был одобрен, он прошел проверку во внутреннем совете по процедурам, который должен был убедиться, что никакая личная информация о донорах не будет разглашена.
Рэндалл вел собственный исследовательский проект – разработку программы, которая должна была создавать цифровые лицевые аппроксимации автоматически. В нее уже вложили миллионы долларов, но результаты были совсем не впечатляющие. Неважно, насколько различались черепа, аппроксимации выходили практически идентичными. Программа не позволяла добавлять глаза и волосы, поэтому получались лысые оранжевые сонные манекены.
Меня беспокоило – помимо того факта, что он завладел информацией, не принадлежавшей ему, – что Рэндалл может использовать данные с Фермы Трупов для своего ПО.
Как у большинства сотрудников нашего отдела, у меня было за эти годы несколько стычек с Рэндаллом. Я знала, что не стоит идти к нему и напрямую спрашивать, какого черта он похитил исследовательский материал, который ему не принадлежит, и потому обратилась к Гэри.
– У него же есть секретность. В чем проблема?
Мне нравился Гэри как начальник, но Рэндалл был его любимчиком. Гэри часто говорил, какой он «гениальный», и в его глазах Рэндалл не мог совершить никакой ошибки. Я пыталась донести до Гэри, что Рэндалл нарушил правила, установленные юридическим отделом, но Гэри продолжал твердить: