– Ничего себе! Видел ушное отверстие у этого?
Керк с Джеффом терпеливо ждали у двери, пока мы восхищались, но быстро поняли, что мы можем провести так несколько часов.
– Ладно, ребята, у вас будет куча времени на разглядывание черепов позднее. Давайте-ка пока поужинаем.
На следующее утро, распаковав свой багаж, мы приступили к работе. Мы с Джеффом собирались в одной комнате фотографировать одну группу черепов, а Уэйд с Керком в другой – остальные. Керк сканировал череп и отправлял данные Уэйду. Пока Керк сканировал челюсть, Уэйд обрабатывал полученную информацию, отслеживая, чтобы череп был заснят со всех углов. Он должен был получить «облако точек» – измерения в цифровом пространстве, которые затем превращались в модель для 3D-принтера.
Я использовала плотницкий уровень на треноге и пользовалась лазером, выравнивая череп. Добившись того, что его можно было вращать, не выходя из плоскости Франкфорта, я объявляла, что череп установлен правильно. Во второй день я наткнулась на череп, который никак не могла установить, сколько ни старалась. Я выравнивала глазницы, а в следующий момент понимала, что одно ухо не на месте. Я уже готова была рвать на себе волосы, когда решила заглянуть в папку и посмотреть на фотографию того мужчины при жизни. При виде его лица у меня отвалилась челюсть. Мне повезло, что это был снимок точно в анфас, так что я смогла выровнять цифровые линейки в Photoshop и сделать кое-какие измерения.
Я вернулась к черепу, навела на него лазер, и все стало ясно: левая орбита располагалась выше и была более заглубленной. Возможно, это следовало заметить с самого начала, но подобные вещи непредсказуемы. Асимметрия лица может быть вызвана разной толщиной тканей, а может – особенностями черепа.
Уэйд всегда поддразнивал меня, когда я вытаскивала стеклянные глаза из сделанных мною глиняных голов и вставляла заново, считая, что они выглядели не так, как нужно.
– А может, надо именно так, – смеялся он. – И вообще, от того, что ты их вытащила и засунула обратно, ничего не изменилось.
В большинстве случаев приходилось с ним соглашаться.
Бывало, я пыталась поправить разное положение глаз, а потом по фотографии узнавала, что они действительно располагались несимметрично. Теперь, благодаря нашему проекту, я могла отвечать на критику вроде «у него глаза расположены неровно» уверенной репликой:
– Знаю. Так и должно быть.
Если мы уже в первый день так много узнали, сколько нам еще предстояло? Вдруг мы сможем предсказывать ямочки на щеках или на подбородке? Ямочки на щеках возникают из-за дефекта в мышце – она расщепляется и получается щель. Но что, если дефект мышцы провоцирует что-то на черепе? Или нет? Можно ли по черепу проследить разницу между обычными глазами, как у Тома Хэнкса или Дженнифер Энистон, и более крупными и с тяжелыми веками, как у Стива Бушеми или Леди Гаги?
Долгое время судебные художники действовали наугад, подчиняясь устаревшим руководствам, и пускали в ход воображение, потому что у них не было научных данных, чтобы на них опираться. Наша коллекция референсов не давала ответов на все вопросы, но обещала сильно облегчить художникам жизнь. И ведь пока что мы только поскребли по поверхности того, что нам предстояло изучить!
Судебные антропологи часто критикуют лицевую аппроксимацию; есть несколько исследований, показывающих, что она не работает. Но критики не принимают во внимание заведомое искажение, допускаемое в ходе этих исследований, потому что невозможно повторить обстоятельства, при которых происходят опознания, и причины, по которым они требуются.
В экспериментах добровольцам давали фотографии лицевых аппроксимаций и фотографии лиц. Их задачей было правильно сопоставить аппроксимацию с фотографией живого человека. Совпадения получались лишь в пятидесяти процентах случаев, и исследователи пришли к выводу, что опознание по лицевой аппроксимации – просто случайность. Но это не доказывает, что аппроксимация не работает, а лишь демонстрирует, что она работает не так хорошо, когда опознание проводит посторонний.
Если бы можно было поставить эксперимент, в котором добровольцами были бы члены семьи тех, кто представлен на лицевой аппроксимации, результат оказался бы совсем другим. Причина, по которой я это знаю, – тысячи случаев, когда именно так и происходило. Достаточно увидеть «что-то такое в глазах» или в форме лица – этого уже достаточно.
Очень редко посторонний человек может правильно совместить аппроксимацию с фотографией пропавшего. Конечно, попытки предпринимаются. Киберсыщики часами просиживают за компьютерами, стараясь сопоставить четырнадцать тысяч анонимных наборов останков с двадцатью одной тысячей пропавших из базы данных NamUS. Они надеются, что, приложив достаточно усилий, смогут оказать помощь правоохранительным органам. Однако полиции известно кое-что, чего они не знают. В США не двадцать одна тысяча пропавших, а почти девяносто тысяч. Шанс на то, что кто-то опознает пропавшего, не имея доступа к 75 % заявлений, крайне мал.
Другой фактор, уменьшающий шансы еще сильнее, заключается в том, что и эти девяносто тысяч не статичны. Дело в том, что тысячи полицейских департаментов со всех США ежегодно добавляют в базу данных Национального информационного центра ФБР более шести тысяч новых личных дел. Дело из Флориды вводится в базу, дело из Юты удаляется, дело из Нью-Джерси остается как было. База данных – это живой, дышащий организм, находящийся в постоянном движении.
Когда киберсыщики решают, что нашли совпадение, их приводит в отчаяние то, что полиция, по их мнению, не относится к этому всерьез. Но что полицейские должны делать? Постучать к человеку в двери и заявить:
– Один парень в Интернете полагает, что нашел вашу умершую сестру, может, сдадите анализ ДНК для сравнения?
Но если в полицию звонит человек и говорит: «Я увидел лицевую аппроксимацию в онлайне и думаю, что это моя сестра», он получает со стороны полиции полную и безоговорочную поддержку. Теперь они могут запросить анализ ДНК – ведь потенциальный родственник обратился к ним сам.
Черепа интригуют большинство людей, и я не стану врать, говоря, что являюсь исключением. Черепа все разные. До того как прийти на эту работу, я об этом не задумывалась. Мало кому выпадает в жизни увидеть хотя бы один череп, и у меня нет слов, чтобы описать мои впечатления, когда я оказалась в комнате сразу с двадцатью. Они были разных форм и размеров и отличались друг от друга, как одна снежинка от другой.
В этом-то и таится ключ к лицевой аппроксимации. Мы выглядим по-разному из-за особенностей строения наших черепов. Череп – что-то вроде арматуры для мышц, жира и плоти, которые наслаиваются на них. Если у вас широко расставленные глаза, это потому, что орбиты в черепе удалены друг от друга. Квадратный подбородок? Дело в квадратной нижней челюсти. Широкий нос? Большая назальная апертура.
Всякий раз, когда я провожу занятия на эту тему, кто-нибудь да спросит:
– А откуда вы знаете, как выглядел этого человек?
Я и не знаю. Ни один судебный художник не знает наверняка. Мы основываемся только на имеющейся у нас информации. И надеемся, что сходство будет достаточным, чтобы кто-то остановился, присмотрелся внимательнее и подумал: «Хм, это может быть моя двоюродная сестра Клара, которую я десять лет не видел».
Иногда после опознания мы бываем поражены, насколько велико сходство с пропавшим человеком. Иногда удивляемся, как аппроксимация вообще сработала. Даже простой картинки рядом с заметкой порой бывает достаточно, потому что внимание у людей очень рассеянное. Именно поэтому в «Фейсбуке» добавили чаты, где можно выражать свое мнение или желать кому-нибудь счастливого Рождества. Только чтобы привлечь больше внимания.
ФБР много что делает правильно – и лицевая аппроксимация тоже сюда относится. Это командная работа, и она начинается еще до того, как череп попадает на стол к судебному художнику. Обычно первым делом при обнаружении тела (или его частей) полицейские вызывают на место судмедэксперта. Но он занимается только останками, на которых еще сохранилась плоть.
Если останки полностью скелетированные, вместо судмедэксперта приезжает судебный антрополог. Он оказывается на месте преступления далеко не первым (судебных антропологов в полиции и ФБР куда меньше, чем судмедэкспертов), но рано или поздно скелетированные останки оказываются в его руках.
Следователь по делу о неопознанных останках может работать как в полиции, так и в офисе коронера. Все зависит от юрисдикции.