Почему мы помним. Как раскрыть способность памяти удерживать важное: читать начало книги онлайн

Заполните пропуски

Нам нравится представлять себе воспоминания так, будто они осязаемы[121]. Будто где-то в сейфе мозга хранится исчерпывающий каталог всего нашего событийного опыта. Как я писал во второй главе, гиппокамп хранит что-то вроде каталога, позволяющего отыскать в мозге клеточные ансамбли, которые были активны во время некоторого события в прошлом, чтобы перезагрузить мозг в состояние, в котором он находился во время того события. Нейробиологи зачастую рассматривают память именно с этой точки зрения, описывая вспоминание как запуск в точности того же собрания нейронов, что были активны во время события. Фредерик Бартлетт, убежденный, что память – акт «творческой реконструкции», занимал принципиально иную позицию. Он напрочь отвергал представление о следах памяти, утверждая, что воспоминания рождаются в момент реконструкции. Другими словами, нет смысла говорить о единичном воспоминании о событии, когда можно сконструировать бесчисленное количество воспоминаний, описывающих то же событие.

Я определенно считаю, что гиппокамп позволяет нам вернуться в прошлое состояние ума и извлечь подробности прошлых событий. Но я согласен и с возражением Бартлетта: возвращаясь в прошлое, мы не просто проигрываем все заново в точности так, как оно происходило. Если бы дело обстояло так, то десятиминутный телефонный разговор требовалось бы вспоминать те же десять минут, заново переживая весь опыт, полученный во время того разговора. Но происходит иначе. Как правило, мы уплотняем опыт в более краткое изложение, ухватывающее основную суть. Так что гиппокамп может возвращать нас к некоторым клеточным ансамблям, которые были активны в некоторые мгновения того разговора, но нам все же потребуются схемы в СПРРМ, чтобы разобраться в извлеченной информации. Такая реконструкция подвержена ошибкам, потому что схемы отражают не то, что произошло, а то, что происходит обычно.

Вспоминая, мы, подобно детективам, стремимся разгадать тайну, воссоздавая сюжет по горстке улик. Детектив может вести дело, опираясь на понимание мотивов убийцы, – иногда это помогает, а иногда выливается в предвзятость. Похожим образом, когда мы вспоминаем события, мотив может играть мощную объяснительную роль, помогая нам осмыслить, что произошло. Он наполняет действия значением, позволяя нам собрать информационные нити и соткать их в запоминающийся сюжет. Но допущения о человеческих мотивах могут и разжечь наше воображение, заставить нас заполнить пропуски в событиях так, что наши представления о произошедшем окажутся искажены[122].

Еще один фактор, который может искажать наши воспоминания, – наши собственные цели и мотивы, влияющие на то, как мы воссоздаем события. Меня часто спрашивают: «Как так получается, что два человека могут пережить одно и то же событие, но вспоминать о нем настолько по-разному?» Как говорил Бен Кеноби из «Звездных войн», многие истины, за которые мы цепляемся, во многом зависят от нашей точки зрения. Разные цели, эмоции и убеждения приводят к тому, что люди трактуют события с определенных точек зрения, и эти точки зрения также влияют на то, как событие будет воссоздаваться позже[123]. Например, два человека могут вместе смотреть матч Кубка мира, но помнить его совершенно по-разному. В исследовании 2017 года болельщики двух немецких команд-соперников смотрели один и тот же финал Лиги чемпионов, но их воспоминания были столь предвзяты, что каждая из сторон помнила: их команда больше владела мячом, а противники – меньше[124]. К счастью, несмотря на футбольных болельщиков, мы не обречены жить в изолированных реальностях. Взглянув на событие с точки зрения другого человека, мы можем пробить стены своего восприятия и найти точки соприкосновения. Такая смена угла зрения может также помочь вспомнить недоступную прежде информацию[125].

Искажения памяти могут быть вызваны и внешними факторами, и чтобы повлиять на реконструкцию, хватает легкого толчка. В начале 1970-х Элизабет Лофтус, которая тогда была доцентом в Вашингтонском университете, заинтересовалась тем, как вспоминают события свидетели в суде и могут ли их показания искажаться из-за вопросов адвоката. Чтобы ответить на этот вопрос, она показала группе добровольцев семь коротких видео дорожных аварий и попросила их оценить скорость машин. Без доступа к показаниям спидометра они могли опираться лишь на свою память[126].

Лофтус обнаружила, что повлиять на оценки чрезвычайно легко. Одну группу добровольцев спрашивали, с какой скоростью двигались машины, когда они «коснулись» друг друга. Средняя оценка в этой группе составила примерно 31 милю в час. Другую группу спрашивали, с какой скоростью двигались машины, когда они «врезались» друг в друга. Средняя оценка в этой группе составила примерно 41 милю в час. Всего лишь заменив глагол в вопросе, Лофтус увеличила оценку скорости примерно на 33 %.

Эксперимент Лофтус демонстрирует, как могут искажаться показания очевидцев в суде, но последствия заходят еще дальше. Если даже мельчайшие намеки и сигналы влияют на истории, которые мы конструируем о своем прошлом, то в наших воспоминаниях отражаются и прошлое, и настоящее. Наши мысли и мотивы в момент припоминания могут влиять на то, что мы вспомним о прошлом.

Учитывая данные о том, что мы заново переживаем прошлое, воображая его, и что на этот процесс можно воздействовать, мы сталкиваемся со сложным вопросом: как отличать факты от вымысла? Как мозг ориентируется в безграничных просторах воображения, не теряя надежной связи с реальностью?

Это реальность – или фантазия?

Наш ум постоянно вертит в голове разнообразные «что, если?..» – это вам скажет любой, кто пробовал медитировать дольше нескольких минут. Мы воображаем себе, что может случиться в будущем и на что было бы похоже настоящее, если бы что-то пошло иначе в прошлом[127]. Моя бывшая коллега и наставник Марша Джонсон, директор лаборатории памяти и мышления в Йельском университете, была одной из первых ученых-психологов, увидевших в этом важную проблему. Каждая воображаемая история оставляет нам память о событиях, которых с нами не происходило, а к воспоминаниям не крепятся ярлыки «вымышленное» и «настоящее». Так что вопрос даже не в том, путаем ли мы память и воображение, но в том, какие факторы позволяют нам не совершать таких ошибок постоянно.

За свою научную карьеру Марша углубилась в те процессы, с помощью которых мы различаем информацию, поступающую изнутри (мысли, чувства, воображение) и из внешнего мира. Ее работы показали, что мы можем держать неточность памяти под контролем, осознанно применяя критическое мышление к творческим реконструкциям – этот процесс она назвала мониторингом реальности[128].

Когда дело касается мониторинга реальности, нам на руку играют два фактора. Один связан с различиями свойств вымышленных и реальных событий. Воображаемые события в среднем больше вращаются вокруг мыслей и чувств, в них меньше яркости и деталей, чем в событиях, произошедших на самом деле[129]. Поэтому, вспоминая, мы более склонны верить настоящим событиям, чем вымышленным.

Вот пример того, как мониторинг реальности может сработать в реальной жизни. Если я попрошу вас вспомнить, как вы в последний раз ходили к врачу, на ум может прийти раздражение от кучи анкет, которые приходится заполнять до осмотра, тревога от ожидания врача, который все никак не вернется с результатами анализов, или неохота признаваться, что вы не принимали назначенное лекарство. Но эти мысли и чувства могли возникнуть, даже если бы вы просто представляли, как идете к врачу. С другой стороны, вы можете припомнить до отвращения веселенькую музыку в приемной, запах антисептика в смотровой, где вы переодевались в шершавый бумажный халат, или холод стетоскопа на груди. Чем больше сенсорных подробностей приходит на ум, тем выше вероятность того, что событие, которое вы вспоминаете, произошло на самом деле – потому что в среднем то, что мы себе воображаем, не так подробно, как то, что переживаем.

Еще один фактор, который помогает в мониторинге реальности, связан с тем, как мы оцениваем свои умственные переживания. Воспоминание выдающейся яркости, содержащее воображаемые элементы (особенно элементы, которые вписываются в наши схемы и мотивы), может ввести нас в заблуждение, но если приложить усилия, чтобы оценить точность воспоминаний, то вы не собьетесь с пути. Задайте себе вопрос: «Вспоминаю ли я настоящие виды и звуки события из прошлого – или это мысли и эмоции, которые я мог переживать, предвосхищая событие или размышляя о нем задним числом?» Мы можем противостоять погрешностям памяти, оценивая не только качество деталей, будто переносящих нас в определенное время и место в прошлом, но и вероятность того, что эти детали сконструированы для создания альтернативной реальности. Таково общее правило критического мышления: лучше сохранять здоровый скепсис, пока не получишь дополнительных данных.

Все, что воздействует на префронтальную кору, влияет на способность человека намеренно запоминать – и на мониторинг реальности тоже[130]. Мое диссертационное исследование было вдохновлено идеями Марши Джонсон: я выделил префронтальную кору как ключевую область для намерения отслеживать точность воспоминаний, а несколько лет спустя мы с Маршей вместе провели фМРТ-исследование, в котором показали, что отслеживание деталей памяти задействует самые эволюционно продвинутые области префронтальной коры человека[131]. Наши данные совпали с данными других лабораторий[132]. Позже мой друг и коллега профессор Джон Саймонс из Кембриджского университета показал, что люди, у которых больше серого вещества в этой области, успешнее в мониторинге реальности[133].

На другом конце спектра при обширных повреждениях префронтальной коры возникает феномен конфабуляции: люди могут с уверенностью припоминать то, чего никогда не происходило[134]. Невролог и писательница Джулс Монтегю[135] описывала случай молодой швеи из Дублина по имени Мэгги, которая была убеждена, что за неделю до приема побывала дома у Мадонны и советовала ей, какие наряды надевать в концертном туре. На самом деле Мэгги никогда не встречалась с поп-певицей, но она не врала и не была в психозе: у нее был энцефалит – воспаление мозга, нарушившее ее способность отслеживать источники информации, возникающие у нее в голове.

Все мы грешим мелкими конфабуляциями. Когда мы устали или перегружены, когда внимание дробится между множеством задач – мониторинг реальности летит псу под хвост. По мере старения префронтальная функция ухудшается, и нам становится все труднее отличать воображение от опыта[136]. Это происходит даже с исследователями памяти. Каждое утро меня встречает гора электронных писем. Зачастую там попадается сообщение, которое требует от меня каких-то действий, и я мысленно отмечаю себе вернуться к нему, когда будет время ответить. Но к тому времени, как я прочту все письма, у меня часто возникает конфабуляция – убежденность, что я уже ответил, а неделю спустя меня ждет сюрприз: раздраженное повторное письмо от того же отправителя с припиской «СРОЧНО» в теме.

Мониторинг реальности может непросто даваться и людям с живым воображением. Когда мы что-то представляем себе в мельчайших деталях, то задействуем сенсорные области мозга примерно так же, как они работают, воспринимая происходящее во внешнем мире[137]. Таким образом, отличить ярко воображаемые события от реально пережитых может быть крайне трудно.

Соломон Шерешевский, чья выдающаяся память была неразрывно связана с невероятно богатым воображением, балансировал на этой грани с большим трудом: «Для меня нет большой разницы между тем, что я представляю и что есть в действительности». Александр Лурия, потративший десятки лет на исследования Шерешевского, заключил: «Трудно было сказать, что было реальнее – мир воображения, в котором он жил, или мир реальности, в котором он оставался временным гостем». То самое магическое мышление, которое позволяло Шерешевскому регулировать температуру собственного тела или даже прогонять боль силой воображения, в то же время отчуждало его от мира. Какое-то время он пользовался успехом в качестве странствующего мнемониста, но его умственные способности так и не принесли ему того величия, которое он воображал. Он даже женился, у него родился сын, в поздние годы он работал таксистом в Москве, но его реальность никогда не дотягивала до бескрайних миров, какие он создавал в уме. Сообщают, что он умер в 1958 году от последствий алкоголизма.

Искра творения

Закройте глаза и представьте себя на белом песке, на берегу прекрасной тропической бухты. Может быть, вы вообразите, как потягиваете май-тай, лежа в гамаке в тени пальм, пока лазурные волны плавно накатывают на берег. Если вы устроены как я, эта тропическая фантазия, вероятно, захватила вас настолько, что на мгновение вы потеряли связь со внешним миром. А теперь посмотрим, как вообразит тот же сюжет человек с амнезией: «Ничего не вижу, кроме синего цвета неба и белого песка». Даже многократные дополнительные подсказки не помогают пациентам представить цельный и связный образ[138].

Фредерик Бартлетт не только считал, что вспоминание есть творческая реконструкция: он также утверждал, что воображение порождается памятью. В существенно опередившей свое время статье 1928 года[139] Бартлетт размышлял о том, что творческие работы создаются, в сущности, путем, обратным мониторингу реальности: извлекаются фрагменты воспоминаний, а затем, как у Мэгги с Мадонной или у Шерешевского с мысленными прогулками, эти кусочки собираются в цельный продукт воображения. Статья Бартлетта почти целиком состояла из описательных наблюдений и размышлений, но есть и убедительные данные о том, что воспоминания служат сырьем для творческого вдохновения.

Данные фМРТ-исследований и исследования на людях с амнезией позволяют предполагать, что умственные процессы, при помощи которых мы представляем себя в определенной ситуации – скажем, в гамаке с коктейлем на тропическом пляже, – похожи на те, которые служат опорой для вспоминания о прошлом. Мы извлекаем подробности нескольких прошлых событий (через гиппокамп) и полагаемся на информацию от схем (через СПРРМ), чтобы собрать историю о том, как они все соединяются.

Основная мысль этих исследований – не в том, что из-за ненадежных мозгов у нас образуются искаженные, неточные воспоминания. Напротив – работы нейробиологов Дэниела Шектера и Донны Эддис подсказывают, что гиппокамп и СПРРМ, вероятно, действуют на пересечении воображения и памяти, позволяя нам извлекать отдельные ингредиенты прошлого опыта и пересобирать их в новые произведения[140]. К примеру, фМРТ-исследования показали связь активности гиппокампа и СПРРМ с успешностью в лабораторных задачах, призванных стимулировать творческое мышление[141], тогда как нарушения в этих областях, похоже, наоборот, ухудшают способность к выполнению таких задач[142]. А люди, показывающие высокие результаты в тестах на творческое мышление, также более подвержены образованию так называемых ложных воспоминаний[143] – что соответствует представлениям Бартлетта о воображении и реконструкции. Похоже, реконструкция и творчество неразрывно связаны.

Эти данные позволили мне посмотреть на творчество под другим углом как музыканту и автору песен. Иногда я оказываюсь в творческом тупике и неприкаянно жду, когда в голову придет новая мысль. Но ведь новая картина, музыка или книга не возникает из ничего – она рождается из процесса интеграции элементов разного прошлого опыта. Как выразился Остин Клеон, автор книги «Кради как художник», «идея, что художник должен просто сесть и создать что-то „новое“ – заблуждение, которое парализует. Мы можем только создавать коллажи из воспоминаний и влияний, процеженных сквозь воображение»[144].

Схемы, образующие костяк нашей эпизодической памяти, также служат сырьем для сюжетов. В книге «Тысячеликий герой» профессор литературы Джозеф Кэмпбелл предполагает, что в каждой культуре есть сюжет, следующий универсальному нарративу: обычный человек (почти всегда сирота или изгой) оказывается призван оставить привычные обстоятельства, пройти по незнакомому миру, совершить что-то выдающееся и в итоге всех спасти. Почти все блокбастеры конца XX века, от «Звездных войн» и «Человека-паука» до «Короля-льва» и «Властелина колец», следуют этому нарративному чертежу. В этих фильмах на знакомый каркас накладывается достаточно разнообразное содержание, чтобы в уютной предсказуемости общего сюжета публика чувствовала радость новизны.

Связь воображения и памяти прослеживается и в области генеративного искусственного интеллекта, где создаются все более сложные программы, натренированные на огромном количестве примеров определенного жанра и способные выдавать новые результаты, в которых сохраняется сущность тренировочного материала. Один из моих любимых примеров – проект «Неутомимый двойник» (Relentless Doppelganger): безостановочный поток сгенерированной искусственным интеллектом музыки в жанре death metal, которая может показаться записью одной из сотни скандинавских метал-групп. Другая программа, Stable Diffusion, задействует искусственный интеллект, чтобы создавать новые произведения изобразительного искусства по текстовым запросам пользователей, например, «обезьяна ест банановый сплит». Продукты на основе искусственного интеллекта, например чат-бот ChatGPT, могут писать целые поэмы или рассказы на основе простых текстовых запросов. Результаты бывают впечатляющими, но не так уж это удивительно. Искусство искусственного интеллекта – не в создании чего-то нового, а в том, чтобы брать элементы существующего человеческого искусства и пересобирать их в другую комбинацию (под руководством человека же).

Стоит ли художникам, писателям и музыкантам беспокоиться о восстании машин? Нет. Искусственный интеллект – всего лишь отражение культурной среды, порождающей человеческие произведения искусства. Как я рассказывал во второй главе, нейронные сети, обеспечивающие работу генеративного искусственного интеллекта, строятся по модели сетей неокортекса в человеческом мозге, оптимизированных, чтобы усваивать общую структуру полученного опыта. Поэтому логично, что компьютерная программа, лишенная понимания творческого процесса, может уловить суть человеческого искусства, принадлежащего к определенному жанру.

В отличие от компьютерных программ, отыскивающих общее у множества работ одного жанра, художники-новаторы вдохновляются разноплановыми источниками, зачастую окружают себя людьми из разных сред и изучают произведения разнообразных жанров, эпох и культур[145]. Такие художники обнаруживают связи между движениями и представлениями, которые обычным людям и генеративному искусственному интеллекту показались бы несвязанными. Эта мозаика разнородных ориентиров находит отражение во всех существующих художественных формах. Прежде чем начать писать картины в стиле кубизма, Пабло Пикассо находился под значительным влиянием африканской скульптуры и масок[146]. Японский режиссер Акира Куросава, который в период своего становления изучал западную живопись и кино, работал со светом и тенью, выстраивая кадры в своих фильмах так, что они напоминали мазки художников-экспрессионистов[147]. Члены рэп-группы Wu Tang Clan росли на Стейтен-Айленде в Нью-Йорке, но их революционная музыка и тексты – смесь культурных влияний: от комиксов и научной фантастики, через китайские боевики, вплоть до философии «Нации ислама[148]»[149]. Знакомясь с разными людьми и представлениями, мы можем обнаруживать новые связи и пересобирать свой опыт в новые художественные конструкции, превосходящие сумму своих частей.

[121] Нейробиологи здесь – не исключение. Многие ученые пытались идентифицировать нейронные субстраты отдельных воспоминаний, также известные как энграммы (например, Josselyn et al. 2017). Я считаю, что поиск энграмм в нейронауке отражает базовое предположение, согласно которому воспоминания являются статичными, объективными записями прошлого, тогда как я разделяю убежденность Бартлетта в том, что один и тот же опыт может быть использован для конструирования почти бесконечного диапазона воспоминаний.

[122] Owens et al. 1979.

[123] Pichert, Anderson 1977.

[124] Huff et al. 2017.

[125] Anderson, Pichert 1978.

[126] Loftus, Palmer 1974.

[127] Мой друг Фелипе Де Бригар из Университета Дьюка – эксперт в этой теме. Он показал среди прочего, что СПРРМ задействуется, когда мы занимаемся размышлениями по типу «что, если…». De Brigard, Parikh 2019 предоставляет хороший обзор развивающихся исследований в этой области.

[128] Johnson, Raye Чтобы сохранить интуитивность и простоту, я не упомянул, что Марша расширила структуру, чтобы охватить то, как мы думаем об источниках любого сознательного опыта – это также называется мониторингом источника (Johnson et al. 1993).

[129] Johnson et al. Кстати, когда я был аспирантом, мой сосед по кабинету (и заядлый фанат Boston Red Sox) Брайан Гонсалвес и наш научный руководитель Кен Паллер также нашли нейронные доказательства этой идеи (Gonsalves, Paller 2000). Воспоминание об объекте, который человек недавно видел, вызовет активность в зрительных областях мозга – гораздо большую, нежели при попытке просто представить этот объект (см. также Wheeler et al. 2000, Nyberg et al. 2000).

[130] Хороший обзор этой темы представлен в Simons et al. 2017.

[131] В своем диссертационном исследовании (Ranganath, Paller 1999, 2000) я использовал вызванные потенциалы (ERPs), которые дали нам четкую картину того, когда и как люди контролируют точность своих воспоминаний, но они не позволяли нам точно определить, какие именно части префронтальной коры активируются, когда люди занимаются мониторингом источника. Наши с Маршей и Марком Д'Эспозито фМРТ-исследования (Ranganath et al. 2000, 2003) выявили эти области.

[132] См., например, Dobbins et al. 2002, Schacter et al. 1997, Wilding, Rugg 1996, Cabeza et al. 2001, Johnson et al. 1997, Johnson et al. 1997, Curran et al. В Rugg, Wilding 2000 представлен отличный обзор появлявшейся в то время литературы по когнитивной нейронауке.

[133] Buda et al. 2011.

[134] В бытность свою клиницистом я обнаружил, что конфабуляции редки и обычно преходящи. Случаи, о которых сообщалось в литературе, обычно имеют некоторую комбинацию амнезии из-за повреждения диэнцефальной области и дефицитов исполнительных функций из-за повреждения в медиальной префронтальной и орбитофронтальной коре. На мои представления об этой теме сильно повлияла глава о конфабуляции Морриса Московича (1989). В Johnson et al. 2000 также рассматривается конфабуляция.

[135] Montague 2019.

[136] Hashtroudi et al. 1989.

[137] Gonsalves et al. 2004, Thomas et al. 2003.

[138] Hassabis et al. Стоит добавить, что Maguire et al. 2010 обнаружили других людей с амнезией, у которых проблем с воображением нет. Я подозреваю, что у тех, кто неспособен воображать будущее, разъединены гиппокамп и СПРРМ (Barnett et al. 2021).

[139] Bartlett 1928b.

[140] Schacter, Addis 2007, Schacter et al. 2008.

[141] Beaty et al. 2018, Madore et al. 2019.

[142] Duff et al. 2013, Thakral et al. 2020.

[143] Thakral et al. 2021.

[144] Re-imagining from Memory. Austin Kleon, March 26, 2008.

[145] Я признаю, что ряд передовых приложений ИИ обучаются на массивных наборах данных, которые в некотором смысле разнообразны. Однако интернет-контент, доступный для обучения моделей генеративного ИИ, не является случайной выборкой человеческих произведений, и некоторые демографические группы представлены непропорционально больше. Более того, такие программы часто обучаются для конкретной задачи, такой как предсказание следующего слова в предложении или присвоение меток изображениям. Это немного отличается от человека, который подвергается воздействию стимулов без какой-либо конкретной цели. Художники-люди также могут проводить творческие параллели между эклектичными источниками вдохновения, которые ИИ счел бы фундаментально разными. Но даже с учетом вышесказанного я действительно думаю, что художники-люди могут использовать генеративный ИИ для создания инновационного искусства, так же как в изобразительном искусстве используют коллаж, а в хип-хопе – плотные слои сэмплов из существующих произведений.

[146] Picasso's Greatest Influences Explored: From the Blue Period to Cubism. Scenic, November 3, 2020.

[147] Chiao P. Kurosawa's Early Influences. Criterion Collection, October 19, 2010.

[148] Американское политико-религиозное движение афроамериканцев, исповедующее идеи черного превосходства. (Прим. ред.)

[149] Ghansah 2011.