Почему мы помним. Как раскрыть способность памяти удерживать важное: читать начало книги онлайн

Вся эта нейропластичность, похоже, проходит мимо нашего сознания, но результат ее ощутим. Чем больше мы с чем-то знакомимся, тем тоньше настраиваются клеточные ансамбли, чтобы узнавать это и в дальнейшем. Поэтому, если обратить внимание на то, сколько умственных усилий требуется, чтобы прочесть слово или узнать лицо, можно получить представление о том, сколько у нас имеется связанного с ним опыта.

Например, если я спрошу, пробовали ли вы когда-нибудь рамбутан, вам не придется рыться в куче эпизодических воспоминаний за всю жизнь, чтобы ответить на вопрос – разве что вы выросли в Юго-Восточной Азии. Велика вероятность, что труд, которого вашему мозгу стоило даже просто прочесть слово «рамбутан», сам по себе указывает на то, что это незнакомый вам фрукт. Из этого можно сделать вывод о том, что у вас, вероятно, мало или вообще не было опыта с этими красными волосатыми фруктами, потому что вы даже со словом этим едва сталкивались. Можно также заметить, что для понимания слова «хурма» требуется немного больше времени, чем для понимания слова «яблоко», и из этого можно сделать вывод, что вы видели или ели больше яблок, чем хурмы. На фМРТ виден всплеск активности в периринальной коре, когда человек впервые думает о понятии, например, «рамбутан»[205]. Эта область мозга будто пытается сопоставить слово с еще не сформированным образцом. После первой встречи нейронные ансамбли в этой области реорганизуются. В следующий раз, когда вы подумаете о рамбутанах, активность будет ниже, так как выборы завершатся быстрее. Перестройка, происходящая после многократного просмотра слова, повышает эффективность работы мозга, снижая активность мозга в периринальной коре и облегчая доступ к понятию «рамбутан».

Иногда узнавание может вызывать странное чувство, что воспоминание явно где-то есть, хоть тому и нет доказательств – например, когда на языке вертится имя актера из сериала, который вы только что смотрели, но не можете до него добраться[206]. При мысли об этом актере в неокортексе разворачивается достаточно деятельности, чтобы породить некоторое узнавание, но недостаточно для завершения нейронных выборов. Мы особенно уязвимы для переживания «на кончике языка», если изначально всплывает неправильное имя – клеточные ансамбли, поддерживающие «неправильного» актера, как будто заглушают голоса нейронной коалиции, поддерживающей того, кого вы ищете на самом деле.

У чувства узнавания есть и более коварная сторона: она может косвенно влиять на наши чувства и действия, обходя сознательный контроль[207]. Вы, вероятно, слышали выражение «Чем больше знаешь, тем меньше ценишь». Правда в том, что чаще всего большинство взрослых людей на самом деле тянутся к знакомому – ученые называют это явление эффектом знакомства с объектом[208]. Допустим, вы что-то недавно видели или слышали; на основании этого опыта возникает ощущение легкости и плавности, от которого в следующий раз «знакомое» может понравиться вам чуть больше. Иногда оно может понравиться настолько, что мы объявим его своей собственностью.

При криптомнезии, иногда называемой «бессознательным плагиатом», мозг ошибочно принимает «забытое» воспоминание за оригинальную мысль[209]. Бывший «битл» Джордж Харрисон невольно узнал об этом в 1970 году, когда написал песню «My Sweet Lord», которая стала одним из его самых успешных сольных хитов. К несчастью, успех также привел к судебному иску: стало очевидно, что музыка слишком похожа на песню «He's So Fine» группы Chiffons, выпущенную почти десятью годами раньше[210]. Издатель, которому принадлежали права на «He's So Fine», предъявил Харрисону иск за нарушение авторских прав, и в 1976 году дело было передано в суд. Харрисон в рамках своих показаний утверждал, что слышал ту песню, но настаивал, что не использовал ее сознательно при написании своей композиции. После длительного разбора обеих песен суд в итоге признал его виновным в плагиате.

Судья Ричард Оуэн, сам классический музыкант и композитор, резюмировал свое мнение так: «Использовал ли Харрисон намеренно мелодию „He's So Fine“? Не думаю, что в этом был его умысел. Тем не менее очевидно, что „My Sweet Lord“ – та же самая песня, что „He's So Fine“, только с другими словами»[211]. Позже Оуэн отметил, что Харрисон, должно быть, знал, что музыка «выстрелит», «потому что она уже „выстрелила“ в песне, которую его сознание не помнило»[212]. Разозленный изматывающим судебным разбирательством, Харрисон едко высказался о вердикте в мемуарах: «Не понимаю, почему суды не ломятся от похожих дел, ведь 99 процентов популярной музыки напоминает что-то еще»[213].

От пластичности мозга возникает не только криптомнезия. В повседневной жизни нам регулярно приходится напрягать мозг, чтобы справляться со сложными задачами – вопросами без простых ответов, нелегкими решениями и неоднозначными ситуациями. Может казаться, что мы решаем эти задачи, рационально анализируя доступную информацию, но на решения может косвенно влиять и прошлый опыт. Мы часто (неправильно) используем узнавание, чтобы вывести упрощенный общий алгоритм принятия решений. Более того, мы можем пребывать в блаженном неведении относительно этого искажения, укрепляться в ощущении свободы воли и конструировать сюжеты, в которых наши решения и действия осмысленны.

В конце 1970-х годов вышла ставшая ныне классикой статья под названием «Расскажем больше, чем можем знать»: ее авторы, психологи Ричард Нисбетт и Тимоти Уилсон, решили исследовать, насколько далеко мы заходим в сочинении сюжетов, чтобы обосновывать свой бессознательный выбор[214]. В одном из экспериментов студенты-добровольцы, которые заучили пару слов «океан – луна», в два раза чаще называли «Тайд»[215] как первый пришедший на ум стиральный порошок, чем добровольцы из другой группы, которые не видели этих слов рядом. Все стало еще любопытнее, когда студентов, которые заучивали пару «океан – луна», спросили, почему им пришел на ум «Тайд». Никто из них не сказал: «Ясное дело! Я только что учил слово „океан“». Вместо этого они говорили: «„Тайд“ – самый известный стиральный порошок», или «Моя мама пользуется „Тайдом“», или «У „Тайда“ красивая упаковка».

Если даже умные студенты, которые знали, что участвуют в эксперименте, так легко поддавались неосознаваемому влиянию, задумайтесь о влиянии бомбардировки рекламой, которой мы подвергаемся на спортивных мероприятиях, когда смотрим телевизор, сидим в интернете или даже ведем машину. Широко известные бренды, такие как Budweiser и General Motors, тратят миллионы на рекламу не для того, чтобы вы узнали об их существовании, и не для того, чтобы рационально убедить вас, что их продукция лучше, чем у конкурентов. Они делают ставку на микровлияние, которое может оказать на ваш выбор простое узнавание их названий. Допустим, вы смотрите футбольный Суперкубок США и видите рекламу «Кока-колы». Компания, возможно, выложила 6 миллионов долларов только за то, чтобы показывать вам свой бренд в течение 30 секунд. Но бесконечно малые изменения в вашем мозге, которые произошли за время этой тридцатисекундной рекламы, могут на крошечную долю процента повысить вероятность того, что в следующий раз вы купите ящик именно «Кока-колы». Умножьте это на 100 миллионов человек, которые смотрят Супербоул по всему миру, и получите потенциально огромный рост продаж. А теперь вспомните, что практически весь интернет работает на рекламе: от бесплатных сайтов стриминга музыки и видео до социальных сетей и бесплатных почтовых сервисов.

Похожие силы действуют, когда мы склоняемся голосовать за политического кандидата или жертвовать на определенные цели, потому что за них высказалась знаменитость, которую, как нам кажется, мы знаем, поскольку она играла в наших любимых фильмах или сериалах. Узнавание придает знаменитостям авторитета и компетентности, которым, как нам кажется, можно доверять несмотря на то, что других заслуг, кроме славы, благодаря которой мы их и узнаем, у этих людей нет.

Лицом к лицу

До сих пор мы рассматривали, как узнавание может быть приемлемым индикатором памяти – подсказывать, что мы что-то уже видели. К сожалению, получается не всегда. Как мы узнали в предыдущей главе, неокортекс напоминает нейронную сеть в том смысле, что ему нравится находить общие закономерности в мире – например, в свойствах птиц. Но что происходит, когда у нас нет опыта взаимодействия с определенной категорией? Например, у меня мало опыта в цветах, и я с трудом отличу гвоздику от розы. Мы могли бы смоделировать то же самое в нейронной сети. Если бы ее обучили распознавать только несколько видов цветов, сеть могла бы в конечном итоге начать рассматривать все цветы как одинаковые. С цветами особых проблем нет, но последствия могут быть уже существеннее, если дело доходит до лиц.

Рассмотрим случай Роберта Джулиана-Борчака Уильямса из Фармингтон-Хиллз, штат Мичиган[216]. В январе 2020 года Уильямс возвращался с работы; когда он уже заехал к своему дому, сзади внезапно остановилась полицейская машина, перекрыв ему выезд. На глазах у жены и двух маленьких дочерей его заковали в наручники, а затем доставили в Детройтский следственный изолятор, где стали допрашивать об ограблении, произошедшем в октябре прошлого года. У Уильямса было железное алиби: во время ограбления он выложил в Instagram видео из своей машины – но полиция Детройта даже не подумала об этом, отправляя наряд для ареста. Почему? Потому что Уильямса вычислила система, которая не должна была допускать ошибок. Когда полиция пропустила кадр с грабителем с камеры видеонаблюдения через автоматизированную систему распознавания лиц (применяющую искусственный интеллект, чтобы сопоставлять лица на изображениях с камер с лицами в базе данных, например, фотографиями с водительских прав), программа определила Уильямса как преступника. На допросе детектив показал Уильямсу размытое изображение, по которому его опознали, и спросил, он ли изображен на фотографии. «Нет, это не я, – сказал Уильямс, поднося фотографию к лицу. – Надеюсь, вы, ребята, не думаете, что все черные на одно лицо?»

Действительно, на том изображении (оно находится в открытом доступе) виден чернокожий мужчина крупного телосложения, но для распознавания лица деталей явно недостаточно. Тем не менее даже по такому плохому снимку ясно, что на фото не Уильямс. По его словам, следователи согласились и признали: «Видимо, компьютер ошибся». Несмотря на очевидную ошибку, полиция продержала Уильямса под стражей тридцать часов после ареста и отпустила только под залог в 1000 долларов. Даже после того, как с Уильямса сняли обвинения, дело не было закрыто, пока о нем не написала журналистка New York Times Кашмир Хилл.

Это первый документированный в США случай неправомерного ареста на основании ошибочного распознавания лица. Опыт Уильямса – убедительный аргумент против использования результатов работы искусственного интеллекта, распознающего лица, в качестве улик в полицейских расследованиях, но так можно распознать и предубеждения, бытующие в нашем мозге и в обществе. Автоматизированные системы учатся распознавать лица на огромных массивах фотографий, и в основном это фотографии людей европеоидной расы. Подозреваю, что разработчики алгоритмов не осознавали предубеждений, которые непреднамеренно закладывали в систему, но теперь общеизвестно, что технология распознавания лиц неверно определяет лица азиатов и чернокожих, или не справляется с этим вовсе.

Однако правоприменительные проблемы от предубеждений искусственного интеллекта меркнут по сравнению с проблемами, возникающими от предубеждений человеческого мозга. Большинство полицейских участков не рассматривают автоматизированное распознавание лиц как вескую улику, но, если преступника опознает свидетель-человек, это уже намного более весомо. К сожалению, люди весьма предвзяты в распознавании лиц. Обзор результатов 39 экспериментов (с данными почти 5 тысяч участников) показал, что в среднем люди в 1,4 раза лучше распознают лица людей своей расы, и эта предвзятость, как правило, более выражена у белых наблюдателей[217]. Разумно предположить, что предвзятость распознавания лиц у людей возникает оттуда же, откуда и в компьютерных программах. Если вы значительно чаще общались с людьми своей расы, то при встрече с новым человеком своей расы ваш мозг может воспользоваться накопленным опытом, чтобы быстро собрать нужный нейронный союз для идентификации этого человека. Подобно тому, как существует критический период для распознавания речи, наша способность распознавать лица людей разных рас может зависеть от того, как часто мы сталкивались с ними в критическом периоде – до двенадцати лет[218].

Как видно из исследований на шахматистах, опыт не только меняет то, что вы видите, – он меняет то, на что вы смотрите. Люди склонны сосредоточиваться на чертах, отличающих лица людей их собственной расы, и меньше обращать внимание на черты, позволяющие распознавать лица других рас. Исследуя зрительное восприятие, психолог Дэниел Левин обнаружил, что белые наблюдатели хуже распознают отличительные черты конкретных черных лиц по сравнению с белыми, но лучше распознают расу чернокожих[219]. Если собрать все данные воедино, оказывается, что мы склонны запоминать людей других рас весьма смутно – отчасти потому, что у нас недостаточно практики, и потому, что мы часто обращаем внимание на расу, а не на черты лица конкретного человека. Это означает, что мы можем ощущать некоторое дежавю по отношению к людям других рас, даже если никогда не встречались с ними раньше, – потому что мозг плохо улавливает все то, что делает каждое лицо уникальным.

Социальные последствия этих предубеждений выходят далеко за пределы представления о том, что люди других рас «все на одно лицо». По данным Innocence Project – некоммерческой организации, которая использовала данные ДНК для отмены сотен неправомерных приговоров, – значительная часть приговоров основывалась на показаниях очевидцев другой расы. К счастью, сейчас растет движение, направленное на устранение этих предубеждений в системе уголовного правосудия. В 2017 году Апелляционный суд штата Нью-Йорк вынес решение, требующее от судей информировать присяжных о ненадежности показаний очевидцев в случаях, когда обвиняемый и свидетель являются или выглядят представителями разных рас.

Все это означает, что узнавание, как и любой другой аспект памяти, имеет как хорошие, так и плохие стороны. Мозг непрестанно совершенствует свои системы восприятия, и узнавание здесь может оказаться полезным побочным эффектом. Но его сущность ненадежна – а значит, оно может незаметно для сознания влиять на наши решения, суждения и поведение через ту легкость, что возникает просто от факта знакомства. Когда мы переходим на «автопилот», узнавание может ограничивать наши возможности и сужать границы нашего мира.

Но автопилота можно избежать. Как мы узнали, на запоминании нужного можно сосредоточиться при помощи внимания и намерения. Более того – у нас есть возможность отделить нерелевантные впечатления, привнесенные из прошлого опыта, от информации, актуальной в настоящем. Напоминая себе, насколько сильно узнавание может влиять на поведение, мы можем вернуть себе толику свободы воли.

7. Повернись навстречу неизвестному

Как память ориентирует нас на новое и неожиданное

В детстве моим любимым супергероем был Человек-паук. Я коллекционировал комиксы и смотрел мультсериал по телевизору после школы, но никогда бы не подумал, что двадцать лет спустя Человек-паук станет многомиллиардной кинофраншизой. В фильмах проделана невероятная работа, воплощены в жизнь почти все сверхспособности Человека-паука, но самая интересная и важная, на мой взгляд, его способность как раз не требует спецэффектов: это «паучье чутье». Всякий раз, когда грозит опасность, Человек-паук чувствует покалывание в затылке, предупреждающее, что необходимо просканировать среду на предмет угрозы. Это шестое чувство работает как предвидение – позволяет ему начать действовать, даже не успев осознать опасность.

Человек-паук – вымышленный персонаж, но в мысли о том, что рудиментарное паучье чутье может присутствовать и у людей, есть доля истины: наш мозг способен очень быстро уловить, когда что-то не так, – еще до того, как мы обратим на это сознательное внимание. Я сам пережил такое в бытность студентом Калифорнийского университета в Беркли. Я жил кварталом восточнее Народного парка, где в шестидесятые годы проходили антивоенные протесты, но к тому времени он больше славился наркотиками и грабежами. Моя квартира находилась на первом этаже таунхауса, нам с соседом повезло: досталась мебель от предыдущего арендатора, который внезапно съехал после нервного срыва[220].

Однажды днем я пришел домой и заметил на земле у входа куртку. Я не придал этому особого значения; в нашем районе находить всевозможные вещи на подъездной дорожке было обычным делом. Но когда я отпер замок и открыл входную дверь, мое «паучье чутье» встрепенулось. Что-то было не так. Мое внимание привлекло открытое окно гостиной, потом – отодвинутый в сторону диван, а потом – мои компакт-диски, которые лежали не так, как я их оставил. Интуиция подсказывала: что-то не так, но я придумал безобидное объяснение – должно быть, сосед по комнате, Дэйв (активист студенческого клуба молодых демократов), устроил вечеринку[221]. Я пошел за телефоном (это было еще до появления мобильников), чтобы ему позвонить, но телефон исчез. Вот тогда до меня наконец дошло, что нас ограбили. Я побежал наверх, чтобы позвонить в полицию по телефону соседа, а когда через несколько минут вернулся, задняя дверь была распахнута настежь, а куртка с подъездной дорожки исчезла: получается, когда я вошел в первый раз, злоумышленник был все еще в доме. Если смотреть на этот опыт с точки зрения исследователя памяти, интересно беспокойство, которое я почувствовал, едва открыв дверь. Этого не выяснить наверняка, но, опираясь на наши исследования, я считаю, что такое беспокойство вытекает из важнейшего свойства памяти: ее суть не в воспроизведении прошлого, а в ориентации на будущее. Наши воспоминания о прошлом – «старом» – позволяют выделять критически важные ресурсы на «новое», на то, что изменилось. Эта способность, вероятно, имела решающее значение для выживания наших предков в изменчивом мире. На более глубоком уровне это служит свидетельством того, как память позволяет нам преодолевать время и чувствовать связи между прошлым, настоящим и будущим.

В случае с ограблением я входил в дверь с целым набором ожиданий и прогнозов: никаких курток на подъездной дорожке, окно закрыто, диван там, где я его оставил, телефон на столе – и уж точно никакого вора в доме. Когда я вошел в квартиру, прогнозы не оправдались, и это запустило в моем мозге контуры, предупреждающие о неожиданном.

Некоторые утверждают, что основная задача памяти – предсказывать будущее. Но это не обязательно значит делать верные прогнозы. Конечно, если бы мы всегда могли заранее подгружать точное представление о том, что произойдет, наш мозг бы эффективно обрабатывал эту информацию. Но случаи, когда мы оказываемся неправы, – нейробиологи называют их ошибками прогнозирования – тоже важны[222]. Ошибки прогнозирования инициируют в мозге цикл, в котором память (то есть то, что уже известно о мире) ориентирует нас на неожиданное, стимулируя любопытство и мотивируя исследовательское поведение, чтобы заполнить пробелы между прогнозами и тем, с чем мы сталкиваемся в действительности. Информация, которую мы получаем во время исследования, в свою очередь, имеет в памяти высокую значимость. Как мы увидим, этот цикл прогнозирования, ориентирования, исследования и кодирования лежит в основе универсального человеческого стремления учиться и исследовать.

Имеющий глаза да увидит

Наши глаза совершают примерно по четыре движения в секунду. В большинстве случаев мы этого не осознаем, но такие движения совсем не случайны. Это известно из результатов исследований, в которых инфракрасная камера отслеживает взгляд человека, смотрящего на картинку. Ученые привыкли думать, что глаза «фиксируются» на самом заметном – например, на ярком свете. Джон Хендерсон, один из моих коллег в Калифорнийском университете в Дэвисе, провел свою профессиональную жизнь, исследуя, что вернее всего притягивает наш взгляд, – он обнаружил, что в реальном мире упомянутые факторы играют совсем незначительную роль. В повседневной жизни наши глаза направляет – вы угадали – память[223].

Во-первых, у нас есть знания общего характера (семантическая память), которые направляют исследование визуального мира: так мы можем находить то, что должно быть в определенном месте, и быстро распознавать, когда что-то не на месте. Если вы придете к подруге в новый дом и она пригласит посмотреть кухню, то еще до того, как войти туда, вы будете готовы обратить взгляд туда, где должны располагаться вещи, – ведь у вас есть ожидания, схема, основанная на прошлом опыте с кухнями. Возможно, сначала вы посмотрите на столешницу, где ожидаете увидеть кофеварку или микроволновую печь. Но если что-то нарушит ожидания – например, вы увидите блендер на полу или пустое место там, где должен быть холодильник, – эти места немедленно притянут ваш взгляд.

Другой фактор – узнавание. Обычно мы дольше смотрим на новое, чем на то, что уже видели. Это верно и для взрослых, и для младенцев, а также для обезьян, собак, кошек и грызунов. Логично, что наши глаза не задерживаются на знакомых вещах – особенно если вспомнить, что клеточным ансамблям не нужно так усердно трудиться, чтобы обрабатывать информацию об уже знакомых объектах, лицах или местах.

[205] Здесь я обсуждаю работу Вэй-Чун Вана – аспиранта Энди Йонелинаса, с которым мы работали над двумя фМРТ-исследованиями, изучающими взаимосвязь узнавания и «концептуального прайминга» – способности быстро извлекать значение слова при его повторной обработке. В первом исследовании Вэй-Чун показал, что увеличение активности в периринальной коре во время кодирования слов предсказывало концептуальный прайминг в последующем тесте памяти (Wang et al. 2010). Вэй-Чун также обнаружил, что пациенты, перенесшие удаление левой височной доли, не показывали концептуального прайминга, если поражение затрагивало периринальную кору. В последующем фМРТ-исследовании активности мозга во время фазы извлечения он обнаружил, что снижение активности в периринальной коре предсказывало более высокую степень концептуального прайминга и более высокие уровни узнавания (Wang et al. 2014). Последний вывод согласуется с нейрофизиологическими данными Малкольма Брауна по периринальной коре обезьян (Brown, Xiang 1998) и внутричерепными записями из периринальной коры Кии Нобре и Грега Маккарти (1995) у людей. Я не хочу сказать, что все формы неявной памяти зависят от периринальной коры (это не так) или что узнавание всегда связано с периринальной корой (этого никто не знает наверняка). В Paller et al. 2007 представлена альтернативная точка зрения на некоторые неоднозначные вопросы, в которые я здесь не углубляюсь.

[206] Классический эксперимент по эффекту «вертится на языке» был проведен в Brown, McNeill 1966, а Brown 1991 дает тщательный обзор многих последующих исследований, включая гипотезу «блокирования», которую я представляю в этом абзаце. Авторы Maril et al. 2001 обнаружили, что, когда что-то вертится на языке, это, кажется, повышает активность в префронтальной коре. Звучит логично: когда что-то вертится на языке, человек задействует все свои умственные ресурсы для поиска этого воспоминания.

[207] См. Kelley, Jacoby 1990.

[208] Первым об эффекте знакомства с объектом написал Боб Зайонц (1968). См. обзор в Zajonc 2001.

[209] Авторы Brown, Murphy 1989 дают хорошую экспериментальную демонстрацию этого эффекта.

[210] George Harrison Guilty of Plagiarizing Subconsciously a '62 Tune for a '70 Hit. New York Times, September 8, 1976.

[211] Bright Tunes Music Corp., Plaintiff, v. Harrisongs Music, Ltd., et al., Defendants, 181.

[212] George Harrison Guilty of Plagiarizing Subconsciously a '62 Tune for a '70 Hit.

[213] Harrison 2007.

[214] См. Nisbett, Wilson 1977.

[215] Tide (англ.) – прилив. (Прим. перев.)

[216] Hill K. Wrongfully Accused by an Algorithm. New York Times, June 24 2020.

[217] Meissner, Brigham Я должен, однако, подчеркнуть, что раса – это социальный конструкт. Хотя расовые предубеждения были обнаружены в ряде культур, я подозреваю, что существует значительная вариативность в зависимости от того, как раса концептуализируется в конкретной культуре.

[218] McKone et al. 2019.

[219] Levin 2000.

[220] К нашему удивлению, он появился в квартире примерно через два года, чтобы забрать эту мебель. К счастью, он передумал и позволил нам оставить мебель, увидев, как та обветшала.

[221] Всякий раз, как бываю в Вашингтоне, округ Колумбия, я с удовольствием встречаюсь с Дэйвом – который теперь республиканец, – чтобы узнать его уникальную точку зрения по актуальным политическим вопросам.

[222] Den Ouden et al. 2012, Grossberg 1976, O'Reilly et al. 2012.

[223] См., например, Henderson et al. 2019, Henderson, Hayes 2017 и Hayes, Henderson 2021.