– Так я и предполагал. – Ничего, кроме презрения, в голосе. – А как же далеко вы заходите? – полюбопытствовал он.
– До второго пришествия. – Она говорила торопливо и путано. – У меня была тетушка. Уж этому-то вы поверите. Она и звалась Лукка, только еще один шаг, прошу вас.
– Нет, – решил он.
– Но тогда все это не имеет смысла, – запричитала она. – Неужели вы не верите, что умершая нашла во мне свое второе воплощение? Из благоразумия вы должны бы поверить. Но вы отказываетесь – почему же? Если только не из ревности.
Тут он прибег к откровенной насмешке:
– Мы с вами не конкуренты. Вы хотите пережить второе рождение, я же просто мертв. Возьмите хотя бы мой наряд. Мой парадный костюм сшит не по новейшей моде; но и не по старинной.
– И это значит? – спросила она вызывающим тоном, хотя уже сдаваясь.
– Вы отлично поняли, что2 это значит. – Он оставался невозмутим. – Будь вы дамой семидесятых годов, которую вы провозгласили своей тетушкой, вы одевались бы по новейшей моде. Вы же носите какие-то из ее вещей. Ваша тетушка, к примеру, не стала бы надевать шелковые чулки.
И тут она обратилась в бегство. Беспомощное существо изо всех сил спешило по галерее, лишь бы скорей покинуть этот дом. Ее единственное оружие в жизни – стать еще одной Паулиной Лукка – вырвали здесь у нее из рук. Невыносимо злобным и наглым было это вторжение в ее святая святых. Такого права не имел никто.
Она спешила, как во сне, когда бежишь и не двигаешься с места. Чаще, чем нужно, она наступала крохотными сапожками на свои банты и рюши, она споткнулась, потеряла равновесие, издала слабый крик, попробовала снова. Достигнув аванзала, а затем и выхода, она закрыла лицо руками и застыдилась, словно ее застали посреди променада справляющей нужду. Когда хватят через край, извивается даже червь. Через плечо она бросила взгляд на своего неумолимого врага.
– Вы вовсе не мертвый! – выкрикнула она. Или не выкрикнула, а прошептала, он все равно прекрасно понял.
Она свернула, она исчезла, и тут он вступил в темную комнату. Сознавая про себя, что вовсе не мертв.
Такое сознание пробилось к нему за этот ночной час. С разных сторон нападало на него и одерживало победу, если допустить, что он и сам не был уже на полпути к нему и втайне его ждал. Итак, вот с чем он более или менее согласился:
«Во-первых, призрак, который является на землю по всем правилам, исчезает, когда пробьет час. А тут уже пробило два. К тому же я даю своим призракам званые обеды. Ну, я-то знаю скрытые причины. Тут многое нуждается в умолчании. Остановимся на том, что меня посещают призраки и что я один из них. У себя дома! А сюда мне приходить не следовало. Призрак на великосветском приеме! Достаточно скверно, если веришь, но привлекать к себе внимание, если сам не веришь, – на этом пути мертвец мельчает». (По привычке он называл себя мертвым.)
Здесь он счел уместным задернуть занавес в дверном проеме. Не нужно, чтобы множество освещенных сверх всякой меры помещений забрасывали сюда свой отсвет. Через несколько минут комната более не казалась ему темной. Неуклюже – как никогда ранее – он уселся на жесткий стул, который вдруг очутился там, где раньше никакого стула не было. Он произнес громко, из чистого интереса к акустике чужой комнаты:
– Я в отчаянии.
Однако, услышав звук своего голоса, он заметил, что настоящего отчаяния, собственно, и не испытывает, а только рассеян мыслями, перемещен в сумбурные обстоятельства. Нелегко для мертвеца вдруг стать не мертвецом.
Блаженное состояние, в котором не воспринимаешь ничего, что может нарушить твой покой. Жизнь, если отбросить все ее недостатки, да и преимущества заодно, проявляет губительную склонность уязвлять наше достоинство. Голову можно дать на отсечение, что сцены, подобные той, с Паулиной Лукка, не могут приключиться с настоящим покойником. Особа, которая вбила себе в голову, что родилась вторично, и при этом сразу же допускает постыдные промахи в своем туалете, не пригодна для потусторонних сфер, ее пример должен предостеречь того, кто мнит себя давно усопшим. А ведь Лукка всего лишь дала первоначальный толчок.
Когда она выступила на сцену, Балтазар уже некоторое время был поколеблен в своем бытии покойника, если даже допустить, что до сих пор он чувствовал себя уверенно, во всяком случае, столь же твердо стоял на ногах, как и в своем винном погребе. Великосветский прием, во-первых, открыл ему, что орден Почетного легиона как знак неподдельной живости своим мишурным блеском затмевает всякое почтение перед духами.
Его великое отличие – покинув свет, он его более не носил – сегодня выдало его всем, кто и сам бы не прочь заиметь нечто подобное. Незаметно для себя он стал одним из них, но и это еще не все. Некая юная обманщица вынудила его признаться в банкротстве, побудив играть с ней на пару.
Ни одна другая не стала бы с подобной готовностью приветствовать его как мертвеца. Эта же его использовала. «Поддержи мой трюк, а я помогу тебе в твоем. Безмолвный уговор, но я со своей стороны его выполнил. Ничего не возразив, я стал с той минуты подозрителен, если не кому иному, то по меньшей мере самому себе. Чего стоит мертвец на великосветском приеме, если он поддался на все уловки и даже превзошел их, подобно тому, как орден затмил все остальное. Вдобавок мне удалось исчезнуть словно призраку.
Видит бог, на сей раз это не была изворотливость. Я сдался, дух мой был расположен не к тому, чтобы ошеломлять свет, а лишь к тому, чтобы как можно скорей его вновь покинуть, теперь уже – окончательно, все равно, живым или мертвым».
Но Бог не собирался этого видеть, и Балтазар сразу это заметил. От подножия лестницы, уже издалека, ему еще раз послышался слабый вскрик. В темноте, наедине с самим собой, он скорчил гримасу. Только не так. Ни за что на свете он не захотел бы, как та разоблаченная, которая, кстати, завтра утром снова проснется собственной тетушкой, бежать отсюда, издавая крики ужаса. Вот это он знал наверняка и имел тому доказательства.
Он не бежал бы, ибо еще больше причин удерживало его здесь, привлекало и налагало обязательства помимо собственного успеха в качестве покойника. В конце концов, он действительно имел успех, на чем каждый может успокоиться. Эпизоды с хорошо ограненными брильянтами, с осколками бокала, из которых якобы пролился золотой дождь, или с осторожно имитированными туалетами образца 1870 года будут забыты. Без вышеназванного реквизита они вообще не имели места.
Но любят независимо от окружающих предметов, любят вопреки скопищу докучных чужаков. Странно, на великосветском приеме покойнику нелегко сохранить прежнее качество. И напротив, скрытно влюбленные находят способ целомудренно и тайно утвердить свое чувство на глазах у всех. «Я это заметил, и с тех пор мне померещилось, будто я живой. А все прочее совершалось параллельно.
Оказаться единственным, кто раскусил уловки смертно влюбленных, – о, этим вполне мог бы возгордиться тот, кто более не смертен. Я же на этом самом месте признал себя обыкновенным смертным. Кто наблюдает любовь и понимает ее, тот жив. Одна любовь в силах победить смерть».
Во всяком случае, она достигает этого на время, и с некоторым, весьма, впрочем, основательным, перерывом, который ему предоставлен, наш добрый покойник продолжает жить.
Итак, медитация совершилась, а вот где, заинтересованное лицо сказать бы не смогло, ибо почти погрузилось в сон. Мысли, которые можно выпрядать дальше, приходят во сне, беззаботно подумал он, ибо меркнущее сознание сняло с него бремя ответственности. Он чувствовал себя хорошо, при этой оказии он бы с удовольствием заснул, целиком и полностью. Но его вызвали обратно. В дверь постучали.
То был его внук Андре. Именно он, кто, как ни один другой, сумел различить очертания находящейся позади фигуры. Здесь его глаза не были так же мало приспособлены к темноте, как были бы всякие другие. Он сам затемнял комнату, это была его собственная комната. После того как Мелузина и Тамбурини использовали ее для своих возвышенных нужд, молодой человек счел своим долгом не предоставлять такой же возможности другим парам, коих общение, возможно, и не было бы столь сдержанным. Делал он это иронически и строго.
Дверь он не закрыл умышленно. Лица с нечистыми намерениями, скажем дама, которая, как он выразился, надумала совратить мальчика, или безнравственный старец, были бы вынуждены закрыться в глубокой ночи – найти выключатель не представлялось возможным. Андре не так уж и опасался за свою бедную комнату, где еще днем набрасывал – и неудачно – портрет Стефани. Но если что-то и произойдет, тогда остается только ждать, кого здесь можно застукать. Консервный старичок, к примеру, пользовался бы неприкосновенностью. Выходит, вся твоя строгая нравственность имеет целью шантаж? Тут уж конец всякой иронии.