После чего наша троица разошлась, каждый – по своим делам. Однако Пулайе еще не раз посещали мысли, совершенно ему несвойственные: «Это ж надо! Она не только отшила меня, она вдобавок выставила меня на посмешище перед своим стариком, ils rigolent[87], а я радуюсь. C'est moi, le cochon saus raucune»[88].
Обычно он не слишком углублялся в свои внутренние переживания, на этот счет все обстояло наилучшим образом. Теперь ему пришло в голову, что не одно лишь понесенное поражение укрепило его душевное равновесие, куда привлекательней выглядели мысли, на которые оно его навело. И мысли эти были отнюдь не лестные.
Обычно среди предлагаемого ему судьбой человечества самый блистательный кавалер приема каждые две минуты натыкался на обожательницу. Такова была его судьба и его призвание, иначе он не обратил бы на это внимания. Спору нет, ни здесь, ни сейчас он ничего не утратил из своих возможностей: он покорял. Только пока он привычными методами завоевывал условно красивую особу, побуждая ее глаза, даже ее члены к обещаниям, ничего, впрочем, не значащим – может, она его просто дразнила, – короче, именно при этом занятии ему многократно удавалось проникновение в серьезные стороны жизни. «Шлюха, которая меня проучила, была единственно настоящая. Elle va аu fond des choses!»[89]
Прямодушное существо показало ему, чем он располагает на самом деле, чем в конце концов располагает Дон Жуан. Зрелые дамы, Алиса и Мелузина, и сейчас еще могли упасть в его объятия, хотя и не были к тому расположены, их донимали заботы. Совершенно неприступной он признавал Стефани, ради которой стоило приложить любые усилия. Достаточно было поглядеть, как она, сидя за столом с другими, еле-еле дала место возле своего стула этому кисляю Андре. «В ней было целомудрие ее страсти. Никогда не встречал. Вот, например, я и Нина! Мы сливаемся в наслаждении, потому что оно совпадает с делом».
Итак, в качестве любовниц без задних мыслей остаются обманщицы и условные красавицы; чем менее красивые – тем более готовые. Закон Дон Жуана – не пропускать и уродин. Ибо если отвлечься от них, список получится очень короткий.
Во время обмена лакомствами с какой-то начинающей певицей, которая ему и в самом деле понравилась, несмотря на маленькие глазки, его вновь охватили непривычные мысли, его они даже развеселили. Вот с этой я могу быть счастлив, не сходя с места. А она будет еще счастливее. Меня не смущает, что я стану для нее признанным другом сердца не раньше, чем подведу к ней такого покровителя, каков, например, генеральный директор. Вот этого она в одиночку не сделает, а я предстану перед ней всемогущим.
Все в порядке, решил он, оставив в одиночестве желанную особу. Отчего ему вдруг пришла на ум другая? Знал он ее только по прозвищу Уточка, Гадкая уточка. Эта вообще никого ничем не потчует. «Никто не заглядывает в ее заповедник, а я – чудо, она никогда на него не надеялась, она умрет, у нее не останется иных желаний, ей не надо ни президентов, ни директора, ни всех сокровищ мира…» Он мог бы и понимать, что в полной мере это не применимо ни к одной, а уж к этой всего меньше. Но вот поди ж ты – атмосфера. Она способна расслабить даже Пулайе.
Непредвиденный предмет своих мечтаний – Пулайе наконец обнаружил его. Она лежала в том же кресле, тесно соединясь с весьма приглядным юношей, и к тому же не без средств. Обширный предмет меблировки уже приютил ранее, этим же вечером, первую пару, Андре и Стефани, о чем другим знать не обязательно. Публичная демонстрация в кресле не оставляла сомнений, что оба только что обручились. Не Гадкая уточка, которая то сияла, то плакала, смотря по обстоятельствам, но миловидный юноша с блаженным видом сообщал каждому, кто оказывался поблизости: «Мы обручились! Обручились мы!»
Узнавши об этом, и капельмейстер Вагнер исполнил свой любимый свадебный марш. «Рановато!» – мог подумать кто-нибудь, а особенно тот, кто явился сюда, дабы выступить в роли благодетеля. Теперь его обуревали двоякие чувства, досада и одновременно сострадание. Помолвка, которая есть продукт атмосферы и без нее немыслима. В концертном зале, мы еще помним, воздух был напоен враждебностью; помолвки по доброте сердечной там были невозможны, и все мы казались тогда циниками. Но за эпохой суровой неизбежно следует мягкая. Чем лучше предпосылки, несущие ее, тем ненадежнее эпоха любви. Мы опасаемся, да-да, мы очень опасаемся за судьбу Уточки.
И зря опасаемся, коль скоро речь идет именно об этой конкретной девушке. Миловидный юноша гораздо ее слабее, о чем она сразу догадалась, когда он, изнемогая от собственной доброты, потчевал и баловал ее. Не будь она уверена в том, что заполучила его и удержит, она не допустила бы объяснения. И все же, все же…
Гадкая уточка не теряет голову от счастья. Осторожность показана во всех случаях: по возможности, какое-нибудь наглядное действие, чтобы помолвка стала необратимой. Поздравления, которые приносят ей проходящие мимо, чтобы тотчас забыть о них, не дают надежной гарантии. В слезах, при вспышках радости, в любом из своих состояний она не устает то через одно, то через другое плечо разглядывать собрание в поисках удобного случая. Блистательное отличие старейшего гостя так долго притягивает ее взгляд, пока у нее не возникает некая мысль.
Балтазар занял, исключительно для себя, средний из широких красных диванов. На других владельцы то и дело менялись, пока не настал момент, когда они разом опустели. Но зал и теперь не обходили стороной, напротив, он именно сейчас обрел несравненную притягательную силу, хоть и более скромную, чем прежде, когда здесь находился сказочный буфет. Теперь закуски были съедены, а толпа рассосалась. Кто делал вид, будто намерен здесь поболтать либо ищет съедобных предметов, обманывал себя и других.
Напитки не могли служить подходящим предлогом, ими давно уже обносили во всех комнатах, а в самые отдаленные их можно было прихватить с собой. Парочкам, искавшим уединения, Артур рекомендовал «Кабинет Помпадур». И совершенно без всякой надобности попытался направить туда Мелузину с Андре.
Ничего из этого не вышло, как он вынужден был признаться. Вообще же Артур сохранил ясность мыслей, несмотря на праздничную приподнятость, и был, пожалуй, единственным, кто не поддался умиротворяющей атмосфере, на которую полагаться никак нельзя. Артур, борец за существование, припоминал с большей или меньшей точностью: «И не сверни хотя б на пядь с Господнего пути!» Не забывай о кредиторах! Сегодня вечером тут собрались сплошь добрые люди. А завтра они позвонят и спросят: «What about my check?»[90]
Сыну, хотя и пятидесяти лет от роду, а из пятидесяти половина отдана деловой жизни, еще не представлялось подобного шанса. Он и впрямь не ожидал Балтазара и не понял, с чего тот вдруг явился, да вдобавок при орденской ленте, – его первый и единственный большой выход с тех времен, когда покойная мать вела дом. Тогда он оценивался в золотых миллионах. Сегодня, под Почетный легион, свет еще раз готов поверить, что он по-прежнему ими владеет. Поверит, само собой, только пока он в должном расположении духа. Завтра все как ветром сдует. Итак: не терять времени!
Сын решил до окончания приема собрать чеки, да, да, пройти с шапкой по кругу. Присутствие отца предоставляло ему такое право: богатому воздастся. Поэтому он повторял как заведенный: «Мой отец!» Он говорил:
– Господин президент, мой отец, тайный советник, будет особенно рад… Батюшка, позвольте мне представить вам президента консервной промышленности. Важнейшей после военной промышленности, а может быть, и не уступающей ей, как вам известно…
– Мне ничего не известно, – сказал Балтазар голосом столь же безучастным, сколь и его поза. Руки он не подавал никому. – В моем доме бывают ученые, которые вот уже тридцать лет как умерли. Да и сам я…
Артур поспешно вмешался:
– Вы и сами занимали в науках, равно как и в делах, уникальное место. Подобное сочетание перед лицом нашей привычной ограниченности столь редко, что оно ослепляет. – С этими словами Артур нажал некую кнопку у себя за спиной, и точно нацеленный луч мгновенно осветил орденское созвездие сверхнатуральной величины. Носитель созвездия, казалось, даже и не заметил, что представляемый президент, или кто он там был, отпрянул, будто ожегшись. В полном ошеломлении милостиво отпущенный ответил поклоном, пусть даже поклон этот был выражен опусканием взгляда. Все прошло так, будто отец и сын заранее сговорились.
Подходы к залу между тем были забиты зрителями, которые не осмеливались выйти на середину. Люди спрашивали друг друга:
– Столетний и вас уже сразил?
Никто не мог понять, что там происходит. Любопытство принимало нездоровые черты. Артур подал знак миллионеру, которого счел вполне дозревшим:
– Мой отец вас только и ждет.
Покуда холодный сверхчеловек шел к дивану, его сверхчеловечность заметно поубавилась, и ему стало жарко.
Встречь ему глядел олимпийского вида тайный советник, нечто донельзя величественное, если допустить, что настал момент это воспринять. Старая голова благородной формы, какую можно увидеть разве что на портретах, выгнутые брови, прихотливо изогнутые губы с высокомерными складками. Неподражаемо повелителен взгляд широко распахнутых карих глаз. Лоб, как ни высоко он вздымался, был скорее костлявый, нежели величественный, чего наблюдатель, единожды вынеся точный приговор, не заметил бы в пользу общего впечатления. Седые локончики прихотливо завивались на висках, кому тут придет в голову мысль о парике, а хоть бы и пришла.
Княгиня Анастасия Бабилина много чего навидалась за этот вечер, под конец все можно было принимать всерьез лишь с большими оговорками – и ее собственное, столь демонстративное изгнание из первого ряда, и даже то, что теперь ей снова дозволено петь Кармен. Маэстро Тамбурини, мудрец до известной степени, задержался на этом приеме глупцов сверх обычного времени лишь ради нее, как ей мнилось: чтобы заставить ее забыть его упущение, его отмененный теперь отказ петь Хозе рядом с ней.
«Он не сумел уйти, – думала она. – Он пропустил свое время ложиться. Вполне возможно, он в меня влюблен; pour un homme de la classe moyenne, une princesse а toujours trente aus[91]». Но она отнеслась к этому не серьезнее, чем ко всему дальнейшему. После всех впечатлений вечера мадам было не с руки всерьез заниматься чужими судьбами, будь они бог весть до чего исключительны. Каких только чувств я не испытывала к этому певцу, когда он, одинокий и преследуемый, стоял там, на сцене! И ничего. Хватит с нас собственной слабости. Да и почитать мы с таким же правом могли бы самих себя.
Чуть поодаль сын Артур проводил очередную презентацию своего батюшки. Краснофрачный, что было вполне уместно, Артур выкликал свою достопримечательность. А ну налетай, а ну кому еще?! Но теперь дело шло не так легко. Любопытство сохранилось, но к нему примешалась осторожность, чтобы не сказать недоверие. Откровенный отказ Артур схлопотал и от знаменитой Алисы.
– Ты знаменитее, чем когда бы то ни было, – начал он. – Твой успех не подлежит сомнению. И кстати: я представлю тебе моего батюшку.
[87] Они насмехаются (фр.).
[88] Свинья незлобивая, вот я кто (фр.).
[89] Вот она доходит до сути! (фр.)
[90] А как насчет моего чека? (англ.)
[91] Для мужчины из среднего сословия принцессе никогда не бывает больше тридцати лет (фр.).