Другие воспользовались случаем, дабы позлить своих ближних. (Ужели атмосфера добра так скоро развеялась?) Ответственный распорядитель Артур слишком поздно обратил внимание на бывшую Уточку. Хотел было припустить за ней, но был задержан. Мужские руки стиснули сзади его поджарое тело, и еще он услышал голос:
– Ну, наконец-то, дорогой друг. Меня уже давно так и подмывало принести тебе мои поздравления. О твоем приеме не умолкнет молва, пока мы все не разъедемся. Один гвоздь программы сменяет другой. Ты только посмотри, что мы сейчас увидим.
Руки выпустили Артура, едва он тронул их без особой нежности. Он взглянул: генеральный директор! Что за перемена с фарфоровым генералом? И обращается на «ты»! Потрясенный Артур остановился и тем дал невесте нужное время, чтобы до конца отыграть свою сцену. Никто более не преграждал ей путь, напротив, те, кто хоть одной ногой еще стоял в зале, спешно убирали эту ногу. Зал стоял пустой и открытый.
Она сама старалась не заслонять от глаз публики избранного ею партнера, кавалера Почетного легиона. Расправив крылья, закинув голову, блаженная не от мира сего, парила она вокруг старика на красном диване. Он сопровождал ее движения повелительным взором. Свои на редкость тонкие руки он повернул ладонями кверху. Жест мог означать движение навстречу. В этом была прочитана готовность поддержать ее намерения. И лишь немногие поняли, что старец ни о чем не имеет понятия и возлагает на нее ответственность за любое безобразие.
Она описала широкую дугу вокруг избранного партнера. Чтобы дуга произвела законченное впечатление, ей пришлось задеть стол с остатками пиршества, и, при всей своей окрыленной легкости, она, однако же, смахнула один бокал. Бокал разбился на полу, из него вытекли остатки шампанского. Старик все смотрел, словно и это произошло по заранее намеченному плану.
И вот она прибыла в конечную точку описываемой ею дуги, но с противоположного конца. Прямо перед ним – он виден со всех сторон, как бы наглядно, так она все подстроила. Донельзя бесстыдно, можно даже сказать, обесчеловеченно, отплясывало бедное создание перед богачом, перед мистерией богатства, перед обладателем высшей награды, которая угрожающе сверкала, но готовая ко всему девица вытерпела и это. Неразумная, она танцевала руками и животом, она поднималась на цыпочки и рвалась в воздух перед старцем, слишком мудрым, чтобы ее понять.
И все ради рекламы. Говорят: бесстыдно, чувствуют даже: обесчеловеченно. Но тем не менее захватывает. Как спасти подобную ситуацию? Единственно, на пути преувеличения. Когда она станет окончательно недопустимой. И вдруг – никто не заметил, как это произошло, – распущенная особа на коленях, которые она успела предварительно обнажить, равно как и другие части тела, лежит перед исполненным торжественности чучелом. Одну руку она прижимает к сердцу, рука, между прочим, тоже свободна от оболочки, и она верещит, хотя – спору нет – с оттенком благозвучия:
– Я выхожу замуж. Прекраснейший принц открыл мои достоинства и гарантирует мое существование. Если другая сунется между нами, я выцарапаю ей глаза. Подумай, о старец: выйти замуж… Если ты сам еще помнишь…
Ее вторая рука прямо указывает на ту часть тела, которая здесь играет особую роль. Но она уже не выбирает средств, речь идет о ее существовании. Старик со вполне гарантированным существованием, гарантированным, ибо завершенным, не дрогнул ни одним мускулом лица. Но ведь голосовые средства, верно, остались еще в его распоряжении, и когда он наконец отверзает уста, кажется, будто говорит человек в расцвете сил:
– Дочь моя, ты обращаешься к мертвецу.
– Я знаю, – неожиданно отвечает она.
Ей уже ни до чего нет дела – здесь идет безумная игра, хотя и приводящая некоторых в содрогание. Но для нее сейчас не положен предел. Она рассматривает самое себя как тяжелый случай. Феномен, который она кличет на подмогу, желает слыть мертвым.
– Будь по-другому, разве я лежала бы у твоих ног? – спрашивает она. Хотя слова о смерти – это самое первое, что она от него слышит. Нижайший поклон перед такой целеустремленностью.
Какое-то мгновение этой необычной паре грозит потеря общего интереса. Жених, верно следуя полученному указанию объявиться в нужное время, пролез под столом с объедками – единственным доступным для него путем. Он откидывает скатерть и является взорам в смелой позе – на четвереньках и задом к публике. Намерение его многие истолковали так, будто он собирается прямо здесь овладеть своей невестой с обнаженными коленками.
Люди учащенно дышат, кто-то кричит: «Довольно!», кто-то отвечает: «Подождем».
– Он мешает, он ничего не смыслит в искусстве, – говорит кто-то.
Молодой человек, судя по всему, и сам это сознает. Он и шевелится лишь затем, чтобы его белокурая голова не оказалась ниже склоненной спины. Ему ведь тоже хочется видеть, что вытворяют главные действующие лица.
Какое-то мгновение более чем живая воздает почести своему покойнику, лежа на животе.
– Мой отец! Не is gone[100], и вот он явился снова. В борьбе за существование у меня не было ни отца, ни матери. – Все это в сопровождении настоящего потока слез. Не многие о том догадываются, но девушка сейчас вполне искренна и потому становится неискусной. Она слишком мокро плачет, слишком громко подвывает, слишком топает, забыв о своих отнюдь не самых стройных ногах. Нет сомнений: она рискует опостылеть. Военное счастье переменчиво.
И не будь здесь чудодейственного старца! Он чувствует по бою часов – где-то прозвучал один удар, что ему надлежит покинуть красный диван, высоким достоинством спасти загубленное выступление и завершить его. Он встает, не слишком поспешно и не с трудом. Стоит, живот умеренно закруглен, потому что корсет выталкивает его наружу. Стоит стройно и торжественно, тайный советник ех machina над распростертой грешницей. Учитывая позицию их обоих, как, вероятно, и подобает тайному советнику и грешнице, он простирает благословляющую руку. В аванзале вспыхивает свет: группу фотографируют.
Невеста может смеяться, но, как известно, она человек деловой. Она видит его руку, складывает свои для молитвы и восклицает:
– Отче! Благослови меня! – Потом необдуманно, как могло бы показаться, хватает его руку, но тотчас выпускает и вздыхает, содрогнувшись: – Боже! Какая холодная!
Неясно, очень даже неясно, какова на самом деле температура его конечностей. Во всяком случае, лицо его дышит холодом, сделалось строгим и с солидной долей раздражения. Легковерные полагают, что сейчас он растворится в воздухе и вообще исчезнет.
Анастасия, равно как и ее певец, который все еще здесь, но на некотором удалении от нее, – оба они не увеличивают размеры толпы. С призраками они готовы мириться, pourvu qu'ils n'insistent pas[101], но являться и в самом деле – это бестактность. Впрочем, вся эта сцена донельзя страдает отсутствием вкуса. И финал ее не уступит по этой части тому, что происходило до сих пор.
Рука старейшего из партнеров – все равно, заметила это Уточка или нет, – содержала чересчур мало тепла, чтобы такой рукой еще и благословлять кого-нибудь. Как же быть? Девица тщательно подставляла старику свой пробор или, если угодно, веером выложенные волосы каштанового цвета. Старику тоже ничего не приходило в голову. Между тем здесь был и жених, во вспомогательной роли, это верно, поза хоть и невидная, но не без приятности. Вот жениха-то и осенило. Впрочем, не надо переоценивать его ум. Он ведь у нас стоял на четвереньках и при всем желании не мог постоянно задирать голову кверху.
Но на полу он без усилий обнаружил осколки бокала, который недавно туда упал. И бокал этот, как он себе сказал, тоже не имеет ни отца, ни матери, ножка отбита, чаша тоже пострадала, на дне – остатки недопитой жидкости. Молодой человек поднял с полу сохранившийся осколок, протянул руку наверх, дожидаясь, когда престарелый папа ее возьмет. Судя по всему, здесь перепутаны благословение с крестинами; молодой брокер в настоящее время живет исключительно мечтами, его мыслям недостает остроты, и на первый план выступает внутреннее осмысление.
Было бы много примечательней, если бы старец подхватил дерзкую идею. Но ведь не подхватит же? Глядите, он сделал это с таким достоинством, что ни у кого не возник вопрос: почему здесь совершают обряд крещения? Она ведь, помнится, хотела, чтоб ее благословили? Напротив, все радовались, что сыскался настоящий реквизит, остаток бокала с несколькими каплями шампанского, которые в действительности или условно упали на каштановую прическу. Среди зрителей, из которых каждый видел происходящее по-разному, банкир Нолус и консервный президент тоже наблюдали эту сцену на свой лад. И попутно один искоса поглядывал на другого.
– Верно, – сказал Нолус, – вот и здесь они пересекают границу.
– Как и вы? – спросил седобородый с видом дурацкой непринужденности.
Нолус знал, что никто не принимает его предстоящее бегство всерьез. А сам он мог от себя такого ожидать? Он признался:
[100] Он ушел (англ.).
[101] Коль скоро те не становятся докучны (фр.).