Гридь. Ширины саженной, в кольчугах, в шеломах. Из-под чешуйчатых наланитников — густющие бороды. Незнакомые. И не варяги. И не нурманы. Все трое — в годах, но не старые. И каждый таков, что Малец ему ниже плеча. Грозные все, аки Перун варяжский.
Да Дедко, по всему видно, не испугался. Он бы и самого Перуна не испугался.
Малец устыдился. Ишь, хотел под лавку забиться. Как дитё малое!
Дедко страху не выказал, а вот гости держались сторожко.
Худо. Малец чуял: у таких осторожность — это когда чуть что, и голову долой.
— Вижу, не нашего князя вы люди. — Дедко накинул на костлявые плечи доху, уселся. Велел Бурому: — Меду принеси. Мне. Одному. Да сперва порты надень. — И опять воям, так и оставшимся на ногах: — Так чьи будете, мужи ратные? Послал вас кто или сами?
— А тебя, колдун, не касаемо! — густым басом, грубо отрезал один. — Узнаешь в срок.
Дедко враз насупился.
— Не так со мной говоришь, человече! — буркнул он. — Что с колдуном меня попутал — прощаю. Вам, людям, в нас разницы нет. Однако ежели вежеством не проникнешься, увидишь разницу и ты. — И ляскнул зубами и рыкнул. Точь-в-точь как волк.
Бородач вмиг, Малец даже сморгнуть не успел, выдернул меч, напружил ноги. Двое других — тоже.
— Ну! Оборотись! — заревел страшно первый. — Вишь, на клинке насечка серебряна! Переполовиню!
От рыка его Мальца пробил пот. Но учуял он: богатырь тоже вспотел. Страшно и ему.
А вот Дедко не испугался. Подержал тишину сколько надо, а потом молвил негромко:
— Мне в зверя перекидываться невместно. Я — ведун. Я вот тебя, пожалуй, обращу. Поревешь зиму мишкой-шатуном, может, по-людски со старшими говорить научишься. А может, и не научишься, ежели на рогатину кто возьмет.
— Врешь! — усомнился богатырь.
Меча он не опустил.
— Доводилось тебе, человече, видеть, как топор сам собой пляшет? — спросил Дедко. — Знаю, не видел. Но слыхал. Так вот знай: и меч сплясать может. Хоть он с серебряной насечкой, хоть без. — Так что ты гордость прибери, человече, и железо спрячь, — и, внезапно подбавив в голос силы: — Спрятать мечи немедля!
Богатырь вложил клинок в ножны. Другие — тоже.
И переглянулись, удивляясь, что послушались.
А чему тут удивляться. Дедкову слову нечисть да звери повинуются. Хотя с людьми иной раз посложнее.
Но не с этими. Только с теми, в ком страха нет.
— Где мед? — прикрикнул Дедко на Мальца, а когда тот подал наставнику кружку, ведун спросил уже вполне добродушно: — А теперь говори, почто нужен я князю изборскому.
— Коли знаешь, кто послал, так должен знать и почему! — недовольно проговорил старший из воев. — Мне не ведомо.
— А что ж тебе ведомо?
— А взять тебя да привести пред кньяжи очи!
— Взять меня не в твоей власти. — Ведун усмехнулся недобро.– Меня и здешний-то князь только попросить может.
Вои мрачно молчали. Видно, прикидывали, как Дедку обратать да при этом самим не сгинуть.
— Что ж, у вашего‑то своих ведунов нет? — спросил Дедко.
— Есть, как не быть, — ответил старший. — Да куда им до твоей славы.
Подольстился.