Он громадный. Что за ним?
За ним? Рона. Женевское озеро. Дальше — Лион и Прованс.
Потрясающе.
Отец часто говорил мне: попробуй-ка отличить воду Роны от воды По. Ему нравилась идея водораздела.
Вот он, оказывается, какой — исчезнувший город Фелик. Первая четырехтысячная вершина в жизни Сильвии. Внизу раскинулись долины, которых едва коснулись лучи солнца, — долины голубой планеты, дышавшей в своем ритме, а вокруг сияющие ледники. Хребты Монте-Роза казались высеченными решительными ударами. Вдалеке Сильвия увидела связки альпинистов. Все было отчетливо и ослепительно, и к ней вдруг пришло понимание смысла ответа, который дал ей тогда Пасанг. Снег, ветер, солнце.
Который час? — спросила она.
Семь. Пора возвращаться и пить капучино.
Мы уже спускаемся?
Да. Но теперь первой иди ты.
Хочется еще побыть здесь.
В следующий раз побудем подольше. Запомни: переноси вес на пятки и твердо ставь ногу.
Погоди, сказала Сильвия. И, прежде чем перенести вес на пятки, поцеловала его, строгого командира, с которым была связана веревкой, командира с крюками на ботинках. Поцеловала там, где снег Роны был неотделим от снега По.
28. Туман в голове
Он называл это «великой уборкой», хотя весна уже прошла: он поссорился с дочерью, чья мать все не возвращалась, а Фаусто снова ушел в горы, оставив его здесь одного, и вдобавок, хотя после несчастного случая прошло уже четыре месяца, он по-прежнему не мог завязать шнурки на ботинках — итак, он решил прибегнуть к своему старому методу изгнания мыслей и полного забвения. Он начал с чашки, наполовину наполненной джином и наполовину — родниковой водой из Фонтана Фредда, чистой водой, которая текла прямо с ледника, и продолжал так весь августовский день, постепенно теряя чувство времени и вкуса напитка — иногда там было больше воды, иногда в основном джин, но всегда сохранялся чудный дух можжевельника, и его душа очищалась от ржавчины и застарелой коросты. Бывший муж, бывший лесничий, а теперь, наверное, и бывший работник лыжной трассы, лишившийся рук и с закупоренными сосудами, — вот он, Луиджи Эразмо Балма, прозванный Санторсо, как ирландский монах; джин освобождал его от всех оков. Говорили, что этот ирландский монах прибыл со своего изумрудного острова на континент, чтобы поселиться отшельником в горах. Так отчего бы и ему, Санторсо, не стать отшельником? Он посмотрел в окно и заметил, что, если поднять чашку на определенную высоту, в джине можно увидеть перевернутое отражение гор. Он налил еще джина и заметил, что его собственное положение тоже изменилось. Все эти «бывшие» стали восприниматься как шаги к полной свободе. К свободе от брака, от рабочей формы, от труда за плату — без всего этого он не пропадет, дайте только бензопилу и огород, где можно выращивать картошку. Его заботливая, рассудительная дочь отобрала у него сигареты, но не знала, что в ящике комода есть тосканский табак, теперь он как раз кстати. Вот оно, освобождение Санторсо, покровителя отшельников. Мне нужен грот, стену я сам построю. Он понюхал табак, и его запах смешался со вкусом можжевельника.
Тут он бросил взгляд на чучело тетерева. Он поставил чашку на стол, снял чучело с полки и вышел на залитую солнцем улицу. Туристы возвращались с прогулки, дети играли на поле среди стогов сена. В руке у Санторсо был молоток, с которым он еще вполне мог управиться. Он прибил тетерева к лиственнице напротив дома. Потом вернулся в дом и вышел на балкон, чтобы оценить свою работу, — снова с чашкой джина и с табаком. Ты свободен, тетерев, лети прочь, сразись с соперником из соседней долины, подыщи себе славную курочку и заведи с ней целый выводок цыплят. Непонятно, почему ни разу за тридцать лет ему не приходило в голову освободить тетерева. Он поступил правильно, посадив его на ветку лиственницы. Ниже по склону, на лужайке, прогуливались блондинки в кофточках без рукава. Куда они идут, даже не поздоровавшись с ним? Если бы не блондинки, ему бы не пришла в голову эта мысль. А вот и нет, подумал он, какая уж там свобода. Ты ведь прибит к ветке. В точности как этот старик.
Санторсо зашел в хлев и вернулся оттуда с ружьем двенадцатого калибра. Два ствола, патроны на месте. Ну-ка, посмотрим, гожусь ли я еще на что-нибудь, подумал он, разминая пальцы правой руки. Эй, ты, тетерев, помнишь это ружье? Это ведь то самое, которое выстрелило тогда. Он сжал рукоять, прицелился, закрыв глаз — так, чтобы два тетерева превратились в одного. Указательный палец левой руки был там, где ему положено. Бом! — вылетела пуля двенадцатого калибра. Бом! Звук двух выстрелов посреди августовского дня долетел даже до Тре-Вилладжи. Испуганные матери поспешно уводили детей по домам.
29. Камни
После Успения Богоматери в «Квинтино Селла» пришли две женщины. Они договорились с инструктором, чтобы он проводил их к приюту, и шли медленно — подъем занял все утро и значительную часть дня. Они не собирались покорять вершины, им достаточно было дойти до «Квинтино Селла»: здесь они попрощались с инструктором, который поспешил к фуникулеру, чтобы успеть спуститься до закрытия, и пошли устраиваться в комнате. Прежде чем приехать, они позвонили в приют и спросили, есть ли комнаты для двух человек, с ванной, — на кухне от души посмеялись над этим вопросом. В конце концов женщины согласились на двухъярусную кровать, постелили себе постель и спустились в кафе выпить чая, одна из них — с седыми волосами и в свитере с круглым вырезом, другая, обхватившая ладонями чашку чая, чтобы согреться, — светловолосая, в сережках, которые выглядели нелепо в сочетании с резиновыми шлепанцами. Сильвия сразу их приметила. Кто они? — подумала она. И, зевнув, повязала передник и сказала:
Привет, Пятница.
Привет, Лесная.
Что сегодня на ужин?
Паста с томатным соусом или суп из зелени. На второе тушеное мясо с пюре или шпинатная запеканка.
А когда ты приготовишь нам дал бхат[19]?
В сентябре!
Как и все остальное, в сентябре, да?
Приют был переполнен, ужинали в два захода — в половине седьмого и в половине восьмого, и Сильвия работала без передышки до девяти. Наконец альпинисты наелись, и суета на кухне улеглась. Кто-то вышел полюбоваться ледником и звездным небом, другие играли в карты и пили чай, а несколько человек проверяли снаряжение к завтрашнему дню. Сильвия снова обратила внимание на двух женщин: Дюфур сидел вместе с ними за столом и что-то объяснял с помощью карты.
Сильвии еще не доводилось видеть, чтобы он садился к кому-то за стол, кроме инструкторов. Кто эти женщины? Та, что с седыми волосами, казалась более вовлеченной в беседу. Блондинка рассеянно листала журнал посещений, глаза у нее были красные. Наконец Сильвия все поняла. С того дня прошел целый месяц, сотни или, может быть, тысячи альпинистов побывали здесь, и она знала, что в журнале посещений та женщина не обнаружит ничего, ведь человек, погибший на Касторе, не оставил там своей подписи. Некоторые исписывают целые страницы, а другие, наоборот, хранят молчание, словно не хотят никого беспокоить. Сильвия убрала со столов посуду и подготовила все к завтраку, а Дюфур продолжал разговаривать с женщинами; потом настало время выключать генератор и ложиться спать.
Блондинка — его жена, сказала Арианна, когда они поднялись к себе в комнату. Та, что с седыми волосами, ее подруга.
Так всегда происходит, когда в горах умирает человек?
Почти всегда. Спустя некоторое время сюда приходят жена или дети. Гораздо печальнее, когда являются родители.
[19] Индийское блюдо из бобовых.