В лесах Прионежья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

СМОТРИНЫ

— Хаживали ли вы по Шожемским суземам? Не хаживали. Советую. Я там много раз бывал, почитай каждую деревину щупал.

— Загибаешь.

— Нет. Разгибаю. Мне за загиб никто спасибо не скажет. Так вот, от самой станции Шожма вьется узкая тропинка в шожемские деревеньки. Из озера Пельшма течет эта речка. Неширокая, неглубокая, так себе, одно название, а как в суземы вырвется, так ширится, шумит, вздувается. В реке рыба водится: хариус, налим, щука, плотва и разная прочая.

В теплый майский день я с приятелем, Ульяном Волнушкиным, приехал на станцию Шожма, а оттуда вечерком по прохладе пешими до деревенек дошли. Шли, не торопились, воду в лужах мутили да грязь месили. К месту подошли, огонек разожгли, погрелись, и зорька подошла. Кругом все пляшет от избытка сил. Истома и все тут прочее. Тетерева поют, аж из себя выходят, певчие птички чирикают, точно подвыпившие, веселятся, а мы с Ульяном хариусов ловим. Лов был незначительный: видно, все хариусы в уху сварились. Почему, спрашиваете? А потому, как деревня Шожма еще в лето двадцатого года была кулаками подожжена, так страсть как горела. На полверсты нельзя было притулиться — обожжешься. Дома в деревне пятистенные, из всего лесу срублены, крыши тесовые, сенники полны кормов, а в деревне старые да малые ребятишки, и те, почуя пожар, к реке Моше махнули, там спасение. Дома в ровных порядовках тесно жались друг к другу, и стояли они у самой реки. Говорят, что в водоразлив шожмаки из окон хариусов ловили — сильнейший клев был. Как пожар пошел чесать деревенские постройки то и вода в реке закипела, а рыбешка животы от этого повернула — сварилась. Говорят еще и то, что после пожара шожмаки две недели уху из реки хлебали, да посолить забыли, вот так и жили. Днем мы с Ульяном на пойме отдыхали, а вечером к лесочку подошли. Тут окуни водились, да и хариусы покрупнее были. Ульян остался у ключей, а я на припечинку в полянки вышел. Пять хариусов выловил и свой взгляд к лесочку на пригорок направил. Удивительная вещь… Там на зеленой лужайке зайчонка на задних лапках стоит и ноздрями воздух ловит. Потом присел на травку, хватил молодую травиночку и задними ногами о землю забарабанил, загоготал: «Бо-бо-бо-бо-бо-бо-бо…»

Точно в воде забулькал. Потом вижу — на этот говорок из кусточков другой заяц бежит, шустрый и более упитанный. Подбежал, вокруг обскакал, низко поклонился. Я тут понял, что прибегший — это кавалер, так как важничал своей белой оторочкой на штанах. Когда кавалер поклонился, дама передними лапками по его мордочке погладила, что-то томное ему сказала, не то «добро пожаловать» иль, может, «здравствуй, ласковый». Трудно было разобрать их бобоканье. Кавалер отбежал от дамы шага на три, о землю ногами топнул, зачем-то издал свистящий звук, а дама передней лапкой у него на голове пробор сделала, сама пригладилась, чтоб кавалеру понравиться, на спину перевернулась, закокетничала. Кавалер ее грубо ударил лапой, под себя подмял, а потом как ужаленный умчался прочь. Видно, меня заметил иль что другое его напугало. Но нет. Снова прибежал. Что-то бобокнул и вновь повторил пройденное.

Смотрины продолжались пятнадцать минут. Дама капризничала, кавалер важничал, а я ждал, что же будет дальше.

— Ну и что ж было дальше?

Манос улыбнулся, глаза закрыл, будто сквозь сон ответил:

— Так, ерунда. Самодеятельное представление.

ЭТО БЫЛО ДАВНО

В старину мы ружей за собой не волочили, совестились народа. Так уж в тую пору велося. Идешь, бывало, по деревне к заполью, если ружье на плече висит, увидят добрые люди — засмеют, а бабы заповизгивают:

— Бобыль в лес пошел, дров не нашел, чучело поставил — хлесь из ружжа без правил.

Нас, охотничков, лодырями считали да бездельниками величали, а охота, скажу вам, была и тогда очень забавная, да и статья в хозяйстве доходная. Но мы все упреки терпели. Я сызмальства к охоте пристрастился. У своего покоенка дедушки научился. Справный охотник был. Ружья не имел, всякую дичину в силки ловил. К примеру поясняю: зайцев да горностая с куницами дед ловил в самодельные клепцы, выдру приманкой да петлей из конского волоса, а медведя рогатиной потчевал; бывало, насквозь продырявит — силища у него была, да и смекалки ворох. Скупо у нас в те поры было с деньгами, взять их негде, а порох да дробь дарма не давались, беспременно нужны были деньги. Конечно, давали и без денег, так в счет пушнины, но крутит купец, вертит, пятачок платит, а пушнину за бесценок берет. Но мы с дедушкой ни в жисть на посулы не шли и в счет пушнины у купца ни черта не брали. Выручали нас тропки да стежки-дорожки.

Бывало, пойдет дедушка по своей охотничьей тропинке и меня за собой поволокет и велит мне замечать, что и как поставлено и как та или иная ловушка называется. Силки под тетеревов, так те обязательно на земле и чтоб пружинились, пружину дедушка мастерил из вересовой веточки. Ступит лапкой черныш-тетерев иль куропатка белая, нажмет педальку на сторожке, и будь ласков — сразу взлетит в петле и повиснет на лесине. Такого ни горностай, ни лесная мышь, ни проказница лиса не сожрет, в целости оставит. Под глухарей мы ставили ловушки-слопцы, а под рябчиков подстилочку с рябинкой. На лисицу дед ходил с приманкой — либо на живую кошку, иль с жареной курицей — и тоже ловил в клепи. Такие остались еще от прадедушки Асафа. Клепи перед становлением дедушка дресвой натирал да в можжевельнике парил, чтоб запах от железа отогнать. Рогатин на медведя у нас сохранилось три штуки. Они до сих пор у меня на повети под стропилами жируют. Одна рогатина взаправдашняя, ее из Архангельска дедушка привез, будто штык трехгранный, другая самодельная — двухострая, третья что те сенные вилы. Каждая из них не по одному медведю достала. Бил медведей рогатиной прадед Асаф, бил той, что похожа на сенные вилы, и там тридцать две зарубки, — значит, Асаф достал тридцать два медведя, а вот коя двухострая, на той счета нет, много зверя сгублено. Один только мой дедушка, Петр Васильевич, той рогатиной запорол сорок пять медведей, да на сорок пятом его сама медведица достала. Все волосья на голове вместе с кожей на загривок завернула. Выстоял старый. Попосля взаправдашней, архангельской рогатиной еще убил пятерых да двух живых медвежат в град Питер сдал.

А ружье? Было у нас в семье и оно. Кремневое было. Но висело в закутке вроде кочерги, а потом дядя Паша тот ружейный ствол для самогонного аппарата употребил. Не ружье, а наказание. Бывало, идем с дедусей по поляночке, сидит зайчишка да лапками мух отгоняет. Дед так и этак, метится ружьем в зайца, пыхтит, кряхтит, порох из рога на полочку сыплет, а потом курок на кремень спускает. Стук… и осечка, стук… и снова сыплет порох — не берет кремень. Дедушка на кремень ругается, меня рукой к себе манит: мол, внучек, спичку зажги да порох на полочке подожги, а пока я подпаливаю порох, зайца след простыл. Дедушка плюнет, выругается — и снова в путь. Вот как было. На лету птицу такой палкой не убьешь.

Хочь худо ружье было, но мы без добычи в дом не приходили. В тую пору и охотников-то у нас в волости были я и дед, дед мастер, а я подмастерье. Лес наш широкий, густой, березовые рощи, сосновые бора, елочная прозелень — все зовет, манит, и кажется тебе, что именно в этом лесу и есть твое собственное счастье, твоя жизнь. Взойдешь, бывало, на Серегову поляночку, с нее далеко лес виден, голубой лес с ярко-зелеными заплатинками, будто лес-то тебя величает, о тебе песни поет, тебя в свой дом зовет. Особливо хорошо в лесу осенью, когда он свой наряд меняет. Золотистые наши места. Как только с полей увезут ржаные снопы, на полянках останутся бабки сжатого овса, тогда мы с дедушкой для птицы ковши ставим. Нарубим махоньких колышков полсотни, установим их по ряду в круг воронкой к матушке земле, переплетем ивовыми вицами, а на вершинки тех колышков пучки овса навесим. В середине ковша воткнем еще один колышек, выше всех, к нему приделаем палочку вроде часов, на палочке приманка. Черныш до овсянки любитель, прилетит на кормежку, сядет на палочку, чтоб овсецом попотчеваться, и сразу палочка качнется, черныша в ковш свалит, а оттуда ему уже не взлететь, размаха нет.

Недели за две до Богородицына дня мы с дедом в Верховье поехали. Кобыла наша малоупитанная семенила по увалам, телегу двухколесную за собой волокла. Я сидел в одре, а дед лаптями дорогу мерял. Заехали в овсяные поляночки, стали ковши осматривать. Один пуст, другой тоже, в дальнем ястреба-тетеревятника вынули, дивом залез. На самой вершинке, у березника, еще ковш стоял. На него мой дед расчет делал — завсегда выручал. Подъезжаем к тому ковшу и… наказание, да и только. Ковш-то от самой земли до верхотины чернышами да тетерками набит — будто кто их рукой наложил. Обрадовались. Дед балахон с себя скинул, перекрестился и кинул тот балахон поверх ковша. Птица испугалась и давай в ковше полошиться, сильный переполох устроила. Ивовые кольца не выдержали такой силы, обручья по ковшу лопнули, черныши да тетерки наружу повысыпались и давай в себя приходить да скорей разлетаться кто куда. Дед стоит у ковша, улыбается:

— Летите, да вдругорядь не попадайтесь.

Мы тогда взяли только пару чернышей для варева да тетерку на жаркое. Остальные в болото улетели, а потом оттуда нам долго квокали да чуфышкали, то ли спасибо нам говорили, то ли смеялись над нами — понять трудно.

КАК АЛФЕЙ МЕДОС ПОТЕРЯЛ СВОЙ НОС

В одной порядовке с моим домом, только чуток на отшибе у заполья, красовался домик с мезонином да с верандочкой с южной стороны. В том дому жил справный мужик Алфей Медос. Мужик он был работяга, да и силенкой его матушка не обидела, полностью наделила. В плечах Алфей был не широк, руки как будто сухожильные, но силенки было много, хоть взаймы отдавай. Было однажды дело в сенокосную пору. В Тиневатом болоте сивый мерин Алфея по уши завяз, так Алфей того конягу один вытащил из грязи, домой на волоках привез да с ним отваживался и на ноги поставил. В молодости красотой тоже был не обижен. Девки не чурались. Глаза голубые да искристые, губы хоть и толстые, но мягкие, такие девки обожают. Нос? Какой у него славный был нос, загляденье. Прямой, с горбинкой на перекладинке, статный нос, и вот такого-то носа Алфей Медос лишился смолоду, потерял его. Только женился на Аленке Крутой и потерял самую главную приметину — нос. После той потери его часто мужики спрашивали:

— Алфей Медос, куда дел свой нос?

Медос улыбался без обиды и ответ давал:

— Девкам полюбился мой нос, а леший не стерпел супостата, оторвал и в лес унес.

Бывало, что и ребятишки из любопытства спрашивали:

— Куда, Алфей, ты дел свою носину?

Опять же Медос с усмешкой ребятам отвечал:

— Свою носину я повесил на осину.

Бабы, так те часто приставали к нему: