В лесах Прионежья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Только в тот же день сам Евсей привел доечку, которую ему колхоз выдал, на скотный двор и, ставя ее в стойло, про себя проговорил:

— Дуракам счастья не бывает.

ВОЗДЫХАТЕЛИ

Привычка — дело большое, от нее скоро не отстанешь. Вот так и я привык смолоду за собой ружье волочить, так куда б я ни шел, за чем ни шел, а раз в лес пошел, то всегда за спиной ружье болтается, будто кочерга, а ложа по подколенкам колотит, что колотушка.

На днях я пошел на Ноздрегу-реку. Страсть как захотелось форели половить. Поряду со мной шел мой давнишний приятель Ульян Волнушкин. Интересный парень и тому прочее. Смолоду его звали Ульяной, Улькой, мать так у попа окрестила, а поп в святцах такое имя нашел и записал в метрики. Так Улька в Ульках все детство проводила. Наряжалась в платья, песни занятные пела, но как ни говори, а природу не обманешь. Батог о два конца — который крепче, тот и выдержит. В осьмнадцать лет Ульяне приспичило, и почала она за девушками, этого-того, ухаживать и тому прочее. После этого скинула с себя девическое одеяние, в подштанники оделась да пиджак стала оболокать на плечи. Костюм новый себе завела, серенький с белой полоской, а подкладка шелковая. Заводить ей было просто. На работе огнем горела, всех мужиков за пояс затыкала, перегоняла. Деньги в колхозе порядочные зарабатывала, а как в механизаторы вышла да трактор водить почала, то и молва о ней по всей области хорошая пошла. После этого Ульяну перекрестили, и ее имя изменили, стали Ульяном звать, значит, парнем.

Денек выдался теплый. Солнца хотя на небе и не было видно, но все равно вокруг истомой попахивало. Накрапывал мелкий дождик. Пришли мы с Ульяном в Кивручейские пороги, что расположены недалеко от Андомского погоста, и встали у одного омута, что загогулиной в калачик обозначен. По берегам черемушник растет, ягода почернела, смородина тоже поспела, да и малина стала краситься, губки наводить.

Размотали удочки, насадили червячков на крючки и в тот омуток лески закинули. Ульян сел на обрубок ели подле бережка, а я на коряжину забрался. Так сидим и ждем поклева. Погодка поклевочная, а клева нет. Что ж поделаешь. Для скоротания времени оба закурили. Ульян попыхивает цигаркой да мне кой-какие словца бросает. Я их имаю и ему отвечаю. Ульян первый выловил форель с ложку, сунул ее в побирушку и спрашивает:

— А что бы ты, Кирилл Петрович, стал делать, если б в сию пору перед тобой матерый волк встал?

— Дал бы ему пороха понюхать, — отвечаю я ему, и глаз мой, наметанный на поплавках, вдруг на другой берег слазил. Я сразу увидел того, о ком сейчас речь шла.

Прямо перед нами с крутой горушки к речке два волка спускались. Один с проседью по хребту, а у второго на спине бурая шерстка. Спустились к реке, языки повысовывали, воду полакали и друг на друга поглядели. Я гляжу на Ульяна, а он глядит на меня. У Ульяна ружье между ног стоит, стволинами вверх, а у меня подле себя на коряжине лежит. Взять бы их, взвести курки да в волков пальнуть, а мы так развоздыхались, что и про ружья забыли. Уж больно они скусно воду лакали. По нраву им пришлась ноздрегская водичка.

Досыта волки напились той воды, мордочки в воде пополоскали, ноги помыли да повернулись и снова в горушку от реки пошли. Под их ногами чапыжник заговорил. Я в ту пору разглядел, что один был самец, а вторая самка. Сейчас эта пара вместе ходит, а как подрастут прибылые, почнут их волочить на все прочие пакости, учить начнут, как себе пищу добывать.

Под ногами волков недолго говорил чапыжник, скоро затих. Значит, те волки на сухую поляночку вышли. Тогда я вздохнул, глаза на Ульяна метнул, заговорил сердито:

— Чего ж это ты, Ульян, глаза на волков вылупил? Чего ж ты, славный механизатор наш, в волков из ружья не палил?

А Ульян улыбается мне и негромко отвечает:

— Не больно-то хотелось. А ты почему им пороха понюхать не дал?

— Почему… почему… — передразнил я Ульяна и увидел, что в это время у меня форель клюнула, подсек ее и вытащил славную красную рыбицу со звездочками на боках, погладил ее, прикинул на руке вес, в сумку положил и снова на Ульяна:

— Почемукаешь-то ты добро, а вот за ружье при виде волков не схватился. Струхнул, что ли?

— Нет, — отвечает Ульян. — Я не струхнул, а совсем забыл, что мое ружье у меня промежду ног стоит. Я было его искал, по кусточкам глазами лазил, да не нашел, а вот вспомнить, так правда не мог. Забыл, куда ружье ложил.

Потом мы оба, что по команде, вздохнули и оба захохотали. Хохотали взаходясь, да так громко, что наш смех был слышен у мельничной плотины. А как прохохотались, то в один голос без обиды проговорили:

— Проворонили, воздыхатели.

ЗАЯЧЬЯ ФИГА

— Октябрь остановился у калитки, просится — впустите, а я ему говорю: «Обожди еще, сентябрь не весь ушел. Вот когда он весь уйдет — тогда милости прошу к нашему шалашу. А пока…» Что там пока?

Шли последние сентябрьские дни. В тот год снег выпал рано. В половине сентября его насыпало столько, что щиколотку закрывало, а в конце месяца еще подвалило. Вот, думаю, когда настал хороший гон зайца. Собрался я после работы на пасеке, там кое-что доделывал, отеплял пчелиные ульи, и пошел к Голубым озерам. Поряду со мной кобелишко Рыдай идет. Рыдая мне подарили в области, и я его держу вроде бы за счетчика. По веснам хорошо тетерок считает. Так я дошел до Николиной поляночки и завечерял. Пришлось пойти в избушку и там переночевать.

Ночь проспал без сновидений. Утром выхожу из избушки и вздыхаю. Вот так поохотился по следикам! Снег-то за ночь весь растаял, будто его совсем не бывало. Ну, да что поделаешь! Всякое в жизни бывает, конь о четырех ногах, а оступается. Посидел, поразмыслил и надумал. Попробую поохотиться. Может, Рыдай зайчонка поднимет, а я его, этого-того, в мешок уложу. Подозвал к себе Рыдая, корочку хлеба дал, тот на радостях хвостом завилял, мне спасибо сказал, тот кусок съел и в кусты убег.

Тут и я пошел по озерному бережку. Ноги сразу посырели, так как левый сапог прохудился в подошве, а правый в голенище. Иду тихонько и наблюдаю за кусточками. Чую, что там мой кобель шарит. Может быть, самому собакой по кустам полазить? Снег сошел, след смыл, собаке трудно работать. Только подумал я это, как неподалеку от меня в мелком березнике Рыдай тявкнул. Тявкнул и замолк. Но вскоре залился так азартно, что меня задористость забрала. Встал я на место выхода зайца, жду… Голос Рыдая то удаляется, то приближается. По мере гона и сердце мое то круто колотится, то замирает, а потом как екнет. Прямо на меня врастяжку бежал заяц-беляк. Я вскинул ружье, бабахнул и… белячок покружился на одном месте и упал. Я подбежал к нему и, чтобы не дать его рвануть собаке, быстро уложил в мешок и затворил. Значит, с полем.

Бежит Рыдай, язык высунул, гомонит, что плачет, спрашивая: «Где заяц? Куда делся? Промазал? Тоже охотничек…» Я снова Рыдаю корочку хлеба — не берет, зубы скалит, точно ругается: «Ты мне заячью лапку да его потроха подай. Нечего корками задабривать!..» Ну, я, конечно, промолчал и дальше пошагал. Ходил, ходил, а никакого толка. Будто весь лес повымер, птиц не стало, зайцы убегли. Тишиной попахивает, с лесин капли падают, булькают, а я иду, приглядываюсь, прислушиваюсь. Рыдай сгинул. Голоса не подает.

Устал я от такой ходьбы и присел на пенек возле березовой рощи, что вплотную к озеру жмется. Покликал Рыдая. Нет. Голоса нет, и его нет. Видно, рассерчал и домой убежал. Я его звал и так и этак, даже в трубу протрубил, а он исчез, будто околел. Сижу я в раздумье, ружье у березки стоит, в руке березовый посошок держу, с ним в гору поднимался, и думаю. Поле у меня есть, в мешке уложено, можно и до дому. Но прежде надо утолить голод, кишку заморить, — значит, поесть досыта. Снял я свой мешок, развязал, белячка из мешка вынул, рядом с пеньком на травку положил, хлеб достал, Ломоть сала отрезал, сижу и с аппетитом жую, ни на что не обращаю внимания.

Вокруг меня такая заманчивая тишина, что не преминешь сказать — занимательно-благоухающая. Пахнет смолкой да рыжичьим отваром, нет да нет — с озера потянет осокой. Славно! Съел я ломоть хлеба, губы облизал, чтоб не потрескались от вологи, встал да руками за штанины взялся, карман почал щупать, а в это время мой белячишко как оживится да молнией прыгнет от пенька в кусточки! Только я его и видал. Но я не растерялся. Следом за ним побежал, а тут мой Рыдай свой ангельский голосок подал да как запел, запел, прямо-таки с заглотом. Я остановился у березки. Ожидаю — куда голос Рыдая покатится. Чую, голосок на меня идет, а тут и зайчонка беглый прямо на меня колобком катится, не спешит, а трусит. Я взял прицел и, подпустив его на близкое расстояние, — бабах… Нажимаю на спусковой крючок, а выстрела нет. Копаюсь, ищу спуск и никак не могу нащупать. Тот заяц мимо меня, что сумасшедший промчался, а я все еще спуска не ущупаю. Смешно… Когда Рыдай снова загомонил в другом месте, уже по ту сторону озера, я оглядел сам себя и выругался. В моих руках было не ружье, а березовый посошок, а ружье, моя тулочка, у березки стояло. Срам-то какой. Только прошу вас об этом тулякам не рассказывать — засмеют. Так в тот день я домой попом воротился.

— Ну, а заяц-то почему фигу показал?

— И на это могу ответить. Патроны у меня в тот день были заряжены под картечь. Пороху густо, а дроби пусто. Когда я стеганул по зайцу, то одна дробина ему попала в проушину и, стало быть, контузила его. Тот заяц в беспамятство впал, а когда в мешке отсиделся, в себя пришел, а я… его сам же и на волю выпустил. Своими руками!