Магия в Средневековье: читать начало книги онлайн

Другой любопытный факт, который можно извлечь из дела Пейдж, заключается в том, что, хотя она явно прославилась как целительница, ее муж, судя по всему, не одобрял ее занятий. То, что ей пришлось дожидаться, пока мистер Пейдж ляжет спать, прежде чем приступить к колдовству, говорит либо о том, что он был требовательным супругом и заставлял ее работать до полуночи, либо о том, что ей приходилось скрывать от него свое занятие. Учитывая, что это происходило в середине 1550-х годов, когда в европейском обществе уже прочно укоренилось представление о зловредности колдовства, возможно, мистер Пейдж не одобрял занятий жены, потому что та рисковала попасть под обвинение. Однако, как мы видели в предыдущей главе, закон Генриха VIII о борьбе с колдовством был отменен в 1547 году, так что светского наказания опасаться не приходилось. К тому же Пейдж не очень-то сохраняла все в тайне после того, как заклинание сработало. Возможно, скрытность от мужа была необходима потому, что он беспокоился о ее здоровье: зная, как много требуют от нее эти заклинания, он не хотел, чтобы она страдала.

В то время как об истинных причинах, по которым муж Пейдж пытался помешать ей заниматься магией, остается только догадываться, совершенно очевидно, что Элизабет Райт сильно переживала за жизнь дочери, а Пейдж сострадала ей достаточно, чтобы согласиться помочь. Нежность и любовь не были чужды людям прошлого. Историк-специалист по Средневековью Филипп Арьес в 1960-х годах предположил, что семьи эпохи Средневековья и раннего Нового времени старались не привязываться к младенцам, не желая эмоционально в них вкладываться, так как те могли быстро уйти из жизни. Это предположение основано на приблизительной оценке смертности детей до десяти лет, составлявшей тогда 40–50%. При таких показателях (они могли быть еще выше во время голода или эпидемий) вполне понятно, что люди привыкли к смерти. Эмоциональное отключение части себя до тех пор, пока не появится шанс, что ребенок выживет, возможно, имело смысл и было необходимо для психики.

Однако история Райт и Пейдж наглядно показывает, что такие предположения ошибочны. Даже в мире, где царили болезни и нестабильность, люди оставались людьми: они любили и заботились друг о друге, даже если рисковали друг друга потерять. Сохранилось достаточно записей о том, как обеспокоенные родители обращались к магии, чтобы вылечить детей, что подтверждает: они испытывали то же чувство привязанности, которое знакомо нам[97]. В 1538 году отец по фамилии Хампер из города Рай в Суссексе обратился за помощью к местному викарию, поскольку его ребенок заболел коклюшем[98]. В результате на викария был составлен протокол за нелегальную практику, но это не помешало ему три раза напоить ребенка святой водой из церковной чаши. А Джон Уэйд и его жена в 1590 году совершили двадцатимильное путешествие из Коггешелла в Колчестер, чтобы посоветоваться с ведуном по поводу своего больного ребенка. По всей видимости, чародей, некий мистер Шереман, дал им рецепт волшебного средства, чтобы помочь. Есть свидетельства того, что некоторые ведуны специализировались на детских болезнях, о чем говорит постоянный приток обеспокоенных родителей, ценивших их знания.

В этих историях все действия родителей диктуются не только привязанностью, но и сильным отчаянием. Несмотря на то что в рассматриваемый нами период понимание человеческого тела развивалось, по-прежнему существовали множество болезней, которые не поддавались объяснению и лечению. Самые эффективные лекарства снимали симптомы, а не лечили основную причину, поэтому, хоть больного лихорадкой и можно было успокоить или облегчить его судороги, в конечном счете оставалось лишь надеяться, что организм сам справится с болезнью. Люди ощущали себя беспомощными, наблюдая за страданиями близких, и не стоит удивляться тому, что в попытке найти лечение они были готовы обращаться к колдовству.

Вторым по частоте после поиска медицинской помощи для детей было обращение к ведуну для своего супруга. В этой книге встречается несколько несчастливых браков, но наряду с ними хватало и тех, в которых муж и жена были друг к другу привязаны, нуждались друг в друге. Действительно, смерть одного из супругов могла означать физические сложности для второго. Традиционное разделение труда в Европе сводилось к тому, что женщины вели хозяйство, выполняли домашнюю работу и занимались кустарным производством вроде пивоварения или прядения; мужчинам отводились занятия за пределами дома, например торговля или тяжелое сельское хозяйство. Несмотря на определенные ограничения, разделение имело практические основания. Те приспособления, которые сегодня облегчают нам жизнь и кажутся сами собой разумеющимися, в прошлом просто не существовали. Это может показаться очевидным: во времена до электричества, конечно, не было ни пылесосов, ни стиральных машин. Но представьте и то, что отсутствовала элементарная инфраструктура. К домам не была подведена вода: ее приходилось набирать из близлежащих ручьев, колодцев или озер. Не было возможности в два счета нагреть дом или печь: приходилось разжигать и поддерживать огонь в открытых очагах и готовить на них. Топливо для костров собирали: рубили дрова, выкапывали торф из земли, сушили навоз животных. Пища редко поступала в дом в готовом виде — например, кур, если их не выращивали в собственном хозяйстве, приносили живыми, затем убивали, ощипывали и готовили. До XII века, когда ветряные мельницы наконец-то появились в Северной Европе (к тому моменту такая технология использовалась на Ближнем Востоке уже сотни лет), все зерна, прежде чем превратить их в хлеб, нужно было вручную перемолоть в муку. Даже после того, как мельницы ускорили трудоемкий процесс, все равно следовало добраться до ближайшей, чтобы перемолоть пшеницу или полбу. И не стоит забывать, что злаки сеялись, выращивались и собирались вручную.

Это означает, что в то время одинокому человеку оставалось лишь выживать. Некоторые религиозные люди выбирали уединение, но даже они сводили концы с концами только благодаря милостыне путников и исповедников. Распространенным способом выживания представлялось объединение в хозяйства и семьи. «Женская работа» — кормить, одевать и обслуживать семью — была постоянной и тяжелой, без нее не могли обойтись ни муж, ни престарелые родители, ни дети. Ровно так же была необходима и «мужская работа» — вспашка полей, уход за крупным скотом, строительство и ремонт зданий. Таким образом, потерять супруга или супругу в то время значило почти то же, что потерять руку. Хозяйство, в котором недоставало человека, умеющего прясть или шить, поддерживать огонь, выращивать урожай и животных, рисковало перестать существовать.

^{Врачи пускают кровь из руки женщины в комнате, заставленной аптечными банками. Картина маслом Эгберта ван Хемскерка}

^{XVII в. Wellcome Collection}

Вот почему остается загадкой, любовь или нужда побудили Джона Шоунка в 1585 году обратиться к некоему отцу Парфуту по поводу своей больной жены. Зато известно, что он не пожалел об этом. Парфут имел репутацию человека, который мог исцелить и благословить как домашний скот, так и людей, и, если верить словам Джона, похоже, хорошо справлялся с этим. Хотя Джон и «сожалел о том, что обратился к нему за помощью и отказался от помощи Бога», когда давал показания в архидиаконском суде в Эссексе, его раскаяние было не совсем искренним[99]. Он публично признал, что обратился к Парфуту, чтобы спасти жену, и с гордостью заявил, что сделал бы это снова. Он бы точно так не говорил, если бы совет не принес положительного результата. Тот факт, что спустя семь лет к Парфуту все еще обращались для лечения больного скота, также говорит о том, что он действительно мог помочь.

Стоит обратить внимание на то, что Парфут исцелял как людей, так и животных. Без каких-либо сомнений, животные были так же подвержены болезням, как и люди, и их внезапная смерть, как и смерть члена семьи, могла обернуться катастрофой для хозяйства. Кроме того, люди опасались, что крупный рогатый скот, лошади и даже куры заболеют или станут бесплодными в результате проклятия ведьмы или какого-нибудь другого несчастья. По-видимому, отец Парфут был одним из ведунов, к которым обращались либо за заклинаниями, отводящими порчу, чтобы защитить животных от вреда, либо за исцелением, если они уже страдали. «Исцеление» заколдованных предметов также входило в компетенцию некоторых ведунов. В 1640-х годах к Элизабет Стотард обратилась доярка по поводу заколдованного бидона. Элизабет посоветовала держать при себе во время доения ветку рябины, которая отгонит злых духов. Чтобы подтвердить свои добрые намерения, Элизабет через несколько дней связалась с дояркой и поинтересовалась, как идут дела. Оказалось, что молоко сбивалось так же хорошо, как и раньше, и из него снова получался отличный сыр[100]. Во многих деревнях ведуны оставались главной защитой от колдовства и злых духов, и, несомненно, доярка радовалась, что могла обратиться к Элизабет.

К сожалению, не все, кто заявлял о своих целительных способностях, были честны и действительно успешны. Страх и отчаяние, вызванные тяжелой болезнью одного из членов семьи, делали людей легкой добычей для шарлатанов. Как правило, целители, предлагающие лечебную магию, имели положение в обществе и пользовались репутацией, над которой тщательно работали на протяжении лет. Ведуны могли быть уверены в стабильном доходе от своих навыков, особенно если не завышали цену за услуги; клиенты же знали, к кому обратиться за помощью, и, возможно, даже возвращались к ним за советом, если первоначальное лечение не приносило ожидаемых результатов. Если же маг странствовал, подобное доверие отсутствовало. Такие знахари казались по-своему привлекательными: они могли выдать себя за того, кто много путешествовал, а значит, хранит навыки и знания, недоступные большинству местных лекарей. Если до новых пациентов не доносилось даже слухов о них, то и прошлые неудачи их не пятнали. Более того, они могли исчезнуть, прежде чем люди понимали, что их способы исцеления не работали.

Роджер Клерк, возможно, относился именно к таким ведунам. Он жил в Уандсворте в начале 1380-х годов, и сведения о нем сохранились до наших дней потому, что 13 мая 1382 года он предстал перед судом по обвинению в мошенничестве. По всей видимости, Клерк появился на пороге дома Роджера атте Хэча в переулке Айронмонгер-Лейн в Лондоне на следующий день после Пепельной среды. Откуда ему стало известно о больной жене Роджера, не совсем ясно, но он решил попытать счастье.

Что за человека увидел перед собой Роджер атте Хэч, когда открыл дверь на стук Клерка? Из судебного процесса известно: Клерк «дал понять Роджеру, что он сведущ во врачебном искусстве», и его одеяния могли придать убедительности этому утверждению. То, как люди одевались в то время, было настолько важным показателем, что регулировалось законом. По одежде считывали пол, сословие, религиозную принадлежность, семейное положение и профессию. И хотя она помогала идентифицировать человека с первого взгляда, это в то же время способствовало дискриминации. Например, за 30 лет до визита Роджера Клерка Лондон постановил, что работницы публичных домов должны носить полосатые чепцы на улице и «одеяния, не отделанные мехом и не подбитые подкладкой… чтобы любой встречный, местный и чужой, знал их положение»[101]. Целью постановления якобы ставилось сохранение благопристойности «респектабельных» женщин, хотя, несомненно, это также облегчало клиентам поиск проституток. У врачей и других квалифицированных медиков тоже был свой дресс-код, который использовался как для рекламы, так и для обозначения их звания.

^{Врач, исследующий мочу. Картина маслом по мотивам картины Адриана ван Остаде}

^{XVII в. Wellcome Collection}

Обычно одеяния состояли из особого головного убора (как правило, мягкого и просторного, похожего на докторскую шапочку) и длинной академической накидки. Чтобы подчеркнуть свою профессию, медики также могли носить в руках характерные для них инструменты, например рифленые стеклянные колбы, используемые для сбора и анализа мочи.

Возможно, именно в таком обличье Клерк отправился в гости к атте Хэчу. Должно быть, он произвел на Роджера достаточно сильное впечатление, чтобы тот впустил его, а может, Роджер просто отчаянно нуждался в помощи. Так или иначе, он пригласил Клерка к постели своей жены Иоганны. Клерк обнаружил ее «больной телесными недугами», худшим из которых была не унимающаяся лихорадка. «Лихорадка» — это универсальное обозначение симптома, а не болезни, а потому невозможно сказать, чем именно болела Иоганна. Безусловно, лихорадка опасна сама по себе, а то, что ее вызвало, могло быть еще опаснее. Клерк заверил обеспокоенного мужа Иоганны, что его квалификации хватит, чтобы вылечить ее за соответствующую цену. Роджер атте Хэч вручил ему двенадцать пенсов в качестве первого взноса, пообещав выплатить остальное после выздоровления Иоганны. Гонорар Клерка составил примерно двухдневную зарплату торговца железными изделиями (учитывая, что атте Хэч жил в переулке Айронмонгер-Лейн — Скобяном переулке, можно предположить, что именно этим он и занимался). Взамен Клерк «прямо на месте дал Роджеру атте Хэчу старый пергамент, разрезанный или исцарапанный поперек, — лист некой книги, и завернул его в золотую парчу, уверяя, что это отличное средство от лихорадки и болезней Иоганны»[102]. Клерк велел повязать сверток на шею как своеобразный амулет, который вскоре должен принести ей облегчение.

Эффекта не было. Неизвестно, умерла ли Иоганна — надеемся, что нет, — но в сохранившейся записи недвусмысленно говорится, что «заклинание не принесло ей никакой пользы». Учитывая, что дело рассматривалось в суде спустя три месяца после консультации Клерка, гнев Роджера атте Хэча, по-видимому, усугублялся; если Иоганна не скончалась, можно предположить, что она все еще болела. Возможно, атте Хэч и простил бы Клерку эту неудачу — в конце концов, существовало немало недугов, которые не поддавались лечению, — если бы очень быстро не выяснилось, что маг был простым шарлатаном. Он солгал не только о своих знаниях и опыте, но даже о самом заклинании, которое оказалось совсем не таким, как он утверждал. Атте Хэч принес пергамент и золотую парчу в зал суда, и Клерку предложили их описать. Он утверждал, что это был амулет против лихорадки со словами “anima Christi, sanctifica me; corpus Christi, salva me; in sanguis Christi, nebria me, cum bonus Christus tu, lava me” — «душа Христа, освяти меня; тело Христа, спаси меня; кровь Христа, напои меня; вода с ребра Христова, омой меня»[103]. Если бы это соответствовало действительности, то могло бы впечатлить людей и стать свидетельством того, что Клерк умел читать и писать на латыни. Более того, молитва часто использовалась и обычными врачами: обращение к Христу, апостолам или другим святым в процессе лечения одобрялось как церковью, так и медиками, если только оно явно не использовалось с целью богохульства. Так, например, распространенным заговором от зубной боли была история о том, как Иисус вылечил святого Петра. Этот эпизод не описан в Библии, но он был частью средневековой культуры, и заклинание для лечения оставалось в ходу в Англии, по крайней мере начиная с англосаксонского периода.

Вот почему, если бы на пергаменте Клерка значились эти слова, возможно, дело закончилось бы иначе. Но их там не было. В суде зафиксировано, что «ни одного из этих слов на пергаменте не написано». Пергамент был порезан и поцарапан — вот и все, что можно было сказать о нем. Суд заключил, что Клерк «никоим образом не владел грамотой», и заявил, что «солома под его ногами могла с тем же успехом стать спасением от лихорадки». Последняя фраза, вероятно, отсылала к обычаю, согласно которому было принято класть соломинку между ногой и ботинком, давая понять другим о готовности лжесвидетельствовать за соответствующую цену во время суда. Иными словами, суд причислил Клерка к худшему сорту беспринципных лжецов, и тот согласился. Для меня эта деталь дела имеет принципиальное значение. В отличие от Джона Честра, ведуна, практиковавшего в Лондоне примерно в то же время, с которым мы познакомились в первой главе, Клерк не пытался защитить себя и свои способности. Если Честр приводил примеры людей, кому он помог своей магией, то у Клерка не было ни одного подобного доказательства. Хотя Честр признавал, что действует незаконно, он упорно утверждал, что его магия приносит результаты. Клерк же признался, что его средство — подделка, от которой не просто не было толка, но и стало хуже.

Важным моментом является и то, что Клерк жил в Уандсворте. Он ездил в Лондон, чтобы продавать свои услуги, на значительное расстояние от людей, которые его знали. Возможно, он обивал пороги на разных улицах города, предлагая услуги в домах, где кто-нибудь болел. Требуя хотя бы небольшую предоплату, он мог быть уверен, что заработает на жизнь независимо от того, подействуют его средства или нет. Если они действовали, все было в порядке и он получал вторую часть своего гонорара. Если же нет, то он мог рассчитывать на то, что клиент вряд ли когда-нибудь увидит его снова.

Клерк понес наказание за свои действия. Его признали «невеждой во врачевании» и «безбожником» — нет никаких объяснений, что именно имел в виду суд, — и приговорили к публичному унижению. Его прокатили верхом на лошади без седла через центр города, повесив на шею пергамент вместе с точильным камнем — символом лжеца и колбой с мочой — знаком лекаря. По этим предметам каждому встречному становилось ясно: Клерк солгал о своих врачебных навыках. Чтобы унижение не осталось незамеченным, поездку сопровождали музыканты, трубившие в трубы и дудевшие в дудки. Таким образом, жителей Лондона как следует предупредили о том, что предлагаемое Клерком лечение не действует. Роджер атте Хэч, несомненно, считал, что тот получил по заслугам.

^{Питер Янс. Операция на стопе}

^{Кваст, ок. 1634. The Rijksmuseum}

Но справедливо ли считать Клерка просто предприимчивым негодяем? Он четко понимал, что должно быть написано на пергаменте, который он предоставил Иоганне, и это говорит о том, что он знал латынь, даже если не сумел самостоятельно сделать надпись. Возможно, он сильно волновался в суде и, учитывая, что ему не удалось помочь больной пациентке, а на пергаменте ничего не значилось, посчитал, что любая попытка защититься только усугубит ситуацию. В последующие столетия появилось еще больше случаев, подобных истории с Роджером Клерком. Иногда попадались действительно безнравственные личности, которые использовали в своих интересах страх и отчаяние людей, но чаще всего эти истории следует воспринимать с долей скепсиса. В XVI веке хирург Уильям Клоуз написал обвинение против знахарей и магических целителей и включил в него предостерегающую историю о шарлатанах, которая, несомненно, является вымышленной. В ней рассказывается о «порочной женщине», прославившейся тем, что исцеляла «мужчин, женщин, детей и зверей с помощью специальных заклинаний» и брала за свои услуги буханку хлеба и один пенс. Когда ее заставили объяснить, в чем заключалась магия, она призналась, что в заклинании говорилось так: «Буханка в подоле, пенс в кошельке, тебе не станет лучше, но и мне не станет хуже»[104].

Подобные истории свидетельствуют о всеобщем страхе: люди боялись, что целители обманывают больных. Как мы знаем из случая с Роджером Клерком, магическое исцеление могло стоить дорого, и, если родственникам удавалось насобирать денег на консультацию только у одного знахаря, они переживали, что потратят их не на того специалиста. Обвинения, наподобие предъявленных Уильяму Клоузу, также говорят о том, что, по мере того как медицинская практика становилась все более профессиональной, неофициальных целителей целенаправленно очерняли. Справедливости ради следует отметить, что эти усилия распространялись не только на ведунов, и, конечно, неофициальный характер их лечения означал, что некоторые опасные для жизни «лекарства» продавались по всей Европе[105]. Вероятно, вполне целесообразно было относиться к ведунам с осторожностью, особенно к тем, кто путешествует, предлагая свои услуги, и чей опыт никак нельзя проверить.

Молитвы и религиозные амулеты часто использовались в медицинской науке, особенно до конца XV века. Гилбертус Англикус, английский священник и по совместительству доверенный врач короля Иоанна, в 1230-х годах написал медицинский трактат. Compendium medicinae демонстрирует авторитет и образованность своего автора, который опирается на древнюю мудрость таких греческих и арабских врачевателей, как Гален, Хали Аббас (латинизированный вариант имени Али ибн аль-Аббас аль-Маджуси) и Авиценна (Абдуллах ибн Сина), знакомит читателя с различными частями тела и их возможными заболеваниями и только после этого перечисляет методы лечения. Неожиданно встретить в таком ученом труде словесные чары или амулеты для исцеления больных, но Гилбертус приводит десять заклинаний, в том числе два для остановки кровотечения, три для исцеления от ядовитых укусов (плюс одно, применяющееся специально при укусах собак) и одно для помощи в зачатии. Во многих из них волшебное заклятие сопровождается молитвой. Одно из заклинаний против ядовитых укусов начинается с «Отче наш» и «Господи, помилуй», после чего знахарь должен прочитать над раной магическую формулу “Poto pata Zene Zebete”[106].

[97] Люси Мур убедительно и вместе с тем трогательно доказывает, что родители в раннее Новое время любили своих детей: Lady Fanshawe’s Receipt Book: An Englishwoman’s life during the Civil War (London: Atlantic Books, 2018), p. 229–234.

[98] Calendar of Letters and Papers, Foreign and Domestic, Henry VIII, XIII, I, no. 1150, p. 430.

[99] Alan Macfarlane, Witchcraft in Tudor and Stuart England: A regional and comparative study (London: Routledge, 1999), p. 281–282.

[100] E. Mackenzie, An Historical, Topographical, and Descriptive View of the County of Northumberland, and of Those Parts of the County of Durham North of the River Tyne, with Berwick upon Tweed, and Brief Notices of Celebrated Places on the Scottish Border, 2nd edn (Newcastle upon Tyne, 1825), II, p. 35–36.

[101] Цитата из: Kate Lister, Harlots, Whores and Hackabouts: A history of sex for sale (London: Thames and Hudson, 2021), p. 50.

[102] Henry Thomas Riley, Memorials of London and London Life in the XIIIth, XIVth, and XVth Centuries (London: Longmans, 1868), p. 464–466.

[103] Henry Thomas Riley, Memorials of London and London Life in the XIIIth, XIVth, and XVth Centuries (London: Longmans, 1868), p. 464–466.

[104] D’Arcy Power, ‘A Universal Panacea’, Folk-Lore Journal, vol. 2 (1884), р. 157–158.

[105] Смотрите, например: Mark S. R. Jenner and Patrick Wallis (ред.), Medicine and the Market in England and Its Colonies, c.1450–c.1850 (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2007); Tobias B. Hug, Impostures in Early Modern England: Representations and perceptions of fraudulent identities (Manchester: Manchester University Press, 2009).

[106] Lea Olsan, ‘Charms and Prayers in Medieval Medical Theory and Practice’, Social History of Medicine, vol. 16/3 (2003), p. 343–366.