Понятие права: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Понятие общих приказов, подкрепленных угрозой наказания, отдаваемых кем-то, кому обычно подчиняются, которое мы сконструировали путем последовательных добавлений к простой ситуации с грабителем, явно ближе всего подходит к уголовному статуту, установленному законодательством современного государства, чем к любой другой разновидности закона. Ибо существуют такие типы законов, которые на первый взгляд (prima facie) весьма отличаются от таких уголовных статутов, и нам придется позже рассмотреть утверждение, что эти другие разновидности закона также, вопреки тому что они по виду противоположны, в действительности суть лишь усложненные или закамуфлированные версии все той же формы. Но если нам надлежит воспроизвести черты даже уголовного статута в нашей сконструированной модели общих приказов, которым в основном подчиняются, необходимо сказать что-то большее о лице, которое отдает приказы. Правовая система современного государства характеризуется определенным типом верховной власти (supremacy) на своей территории и независимостью от других систем, которые мы еще не воспроизвели в своей простой модели. Эти два понятия не столь просты, как это может показаться, но то, что с точки зрения здравого смысла (который может оказаться неадекватным) присуще им, можно выразить следующим образом. Английское право, французское право и право любой современной страны регулирует поведение населения, которое занимает территорию со вполне определенными географическими границами. Внутри территории каждой страны может присутствовать множество разных лиц или органов, отдающих общие приказы, подкрепленные угрозами и обеспечивающие привычное подчинение. Но нам следует различать некоторые эти лица или органы (например LCC или министр, исполняющий то, что мы определяем как полномочия делегированного законодательства) — в качестве подчиненных законодателей в противоположность Королеве в парламенте, которая занимает верховную должность. Мы можем выразить это отношение в простой терминологии привычек, говоря, что, в то время как Королева в парламенте, законодательствуя, никому привычно не подчиняется, подчиненные законодатели держатся внутри границ, предписанных статутами, и таким образом, можно сказать, являются, производя законы, агентами Королевы в парламенте. Если бы они вели себя не так, значит, мы имели бы не одну систему права в Англии, а множество систем, в то время как в действительности, — поскольку Королева в парламенте занимает в этом смысле верховное положение по отношению ко всем на территории Англии, а остальные органы — нет, — мы имеем в Англии одну систему, в которой мы различаем иерархию верховных и подчиненных элементов.

Та же негативная характеристика Королевы в парламенте как не подчиняющейся по привычке приказам других грубо определяет понятие независимости, которое мы используем, говоря о независимых (separate) правовых системах разных стран. Высший законодательный орган в Советском Союзе не имеет привычки подчиняться Королеве в парламенте, и что бы она ни постановила относительно советских событий (хоть это и составит часть права Англии), не станет частью права в СССР. Так было бы только в том случае, если бы Королеве в парламенте привычно подчинялась бы легислатура СССР.

При таком простом понимании вопроса, которое нам позже придется критически исследовать, должны быть (всюду, где есть правовая система) некоторые лица или органы, издающие общие приказы, подкрепленные угрозами, которым обычно подчиняются, и должна быть общая убежденность в том, что эти угрозы будут, вероятно, осуществлены в случае неподчинения. Это лицо или орган должен быть во внутреннегосударственном плане верховным и внешнеполитически независимым. Если, следуя Остину, мы назовем такое верховное и независимое лицо или орган сувереном, законы любой страны будут общими приказами, подкрепленными угрозами, которые исходят либо от суверена, либо от подчиненных, повинующихся суверену.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ МНОГООБРАЗИЕ ЗАКОНОВ

Если мы сравним множество различных видов закона в современной системе, такой как английское право, с простой моделью принуждающих приказов, описанной в предыдущей главе, то на ум приходит масса возражений [14]. Конечно, не все законы предписывают людям поступать или не поступать определенным образом. Не будет ли заблуждением классифицировать таким образом законы, предоставляющие права частным лицам составлять завещания, заключать контракты или вступать в брак и законы, уполномочивающие должностных лиц, в том числе судью — рассматривать дела, министра — устанавливать правила, а Совет графства — принимать подзаконные акты? Конечно, не все законы принимаются в законодательном порядке, и также все они не являются выражением чьего-то желания, как общие приказы нашей модели. Это представляется неверным в отношении обычая, который занимает определенное, хотя и скромное место в большинстве современных правовых систем. Несомненно, что законы даже при осмысленном их принятии в виде статутов, не обязательно должны быть только приказами, отдаваемыми другим. Разве свод законов зачастую не распространяется и на самих законодателей? И наконец, должны ли принятые законы, для того, чтобы быть законами, реально выражать какие-либо реальные желания, намерения или волю законодателя? Разве принятое надлежащим образом постановление не будет законом, если (как должно быть в случае со многими частями английского Финансового акта) те, кто за него голосовал, не знали его смысла?

Вот лишь некоторые из наиболее важных возможных возражений, каковых множество. Очевидно, что некоторая модификация первоначальной простой модели будет необходима для того, чтобы иметь с ними дело, когда же они все будут учтены, то обнаружится, что идея общих приказов, подкрепленных угрозами, изменена до неузнаваемости.

Возражения, о которых мы говорили, распадаются на три основные группы. Некоторые из них касаются содержания законов, другие — способа их происхождения (их источника), и третьи — сферы применения. Все правовые системы, по-видимому, содержат законы, которые в отношении по крайней мере одного из этих соображений отклоняются от созданной нами модели общих приказов. В этой главе мы рассмотрим по отдельности все эти три типа возражений. Мы оставим до следующей главы более фундаментальную критику, согласно которой, наряду с возражениями против этой теории с точки зрения содержания, способа происхождения и сферы применения законов, сама концепция верховного и независимого суверена, которому подчиняются по привычке, является ошибочной, так как ей мало что соответствует в любой реальной правовой системе [15-16].

1. СОДЕРЖАНИЕ ЗАКОНОВ

Уголовное право — это нечто, чему мы или подчиняемся или не подчиняемся, и о том, что требуют от нас его нормы, говорят как об «обязанностях». Если мы не подчиняемся, то говорится, что мы «нарушаем» закон, и все, что мы совершили, является «противоправным» действием, «нарушением обязанности» или «правонарушением». Уголовный кодекс выполняет социальную функцию установления и определения некоторых видов поведения, которого следует избегать либо совершать по отношению к тем, к кому оно применяется, независимо от их желания. Наказание, или «санкция», присоединяется законом к нарушениям или преступлениям против уголовного права (каким бы иным целям не служило наказание) для того, чтобы установить еще один мотив для воздержания от подобных действий. Во всех этих отношениях налицо по меньшей мере сильная аналогия между уголовным правом и его санкциями и общими приказами, подкрепленными угрозой, о которых говорится в нашей модели. Есть некоторая аналогия (несмотря на многие важные различия) между подобными общими предписаниями и деликтным правом (law of torts), главная цель которого — обеспечить возмещение вреда, нанесенного одним лицам в результате действий других. Здесь снова нормы, устанавливающие виды поведения, составляющего неправомерные действия, описываются как налагающие на лица, независимо от их желаний, «обязанности» (или, реже, «обязательства») воздерживаться от такого поведения. Это поведение само по себе именуется «нарушением обязанности», а возмещение или другие средства судебной защиты — «санкцией». Но существуют важные классы законов, где эта аналогия с приказами, подкрепленными угрозами, не работает, поскольку они выполняют совершенно иные социальные функции. Правила, определяющие порядок составления действительных контрактов, завещаний, заключения браков, не требуют от лиц никаких действий, которые бы не зависели от их желания. Такие законы не налагают обязанностей или обязательств. Вместо этого они предоставляют лицам средства для осуществления их желаний, наделяя их правомочиями создавать, с помощью специальных процедур, ограниченных определенными условиями, системы прав и обязанностей в рамках принудительных структур права [17-18].

Власть, которой таким образом наделяются частные лица — формировать свои правовые отношения с другими на основе договоров, завещаний, брачных соглашений и т. д. является одним из важнейших вкладов права в организацию социальной жизни; и это свойство права затемняется представлением о том, что все законы являются в конечном итоге приказами, подкрепленными угрозами. Радикальное отличие в функциях между законами, предоставляющими такую власть, и уголовными статутами отражается в том, как мы обычно говорим об этом классе законов. Мы можем «подчиняться» или не «подчиняться» при составлении завещания положению ст. 9 Закона о завещаниях 1837 г. о количестве свидетелей. Если мы не подчинимся, то созданный нами документ не будет «юридически действительным» завещанием, создающим права и обязанности — оно будет «ничтожным», без юридической «силы» и «последствий». Но хотя оно будет ничтожным, наша неспособность подчиниться положениям статута не является «неисполнением» или «нарушением» какого-либо обязательства либо обязанности и не является «преступлением», так что мыслить об этой ситуации в таких понятиях было бы недоразумением.

Если мы исследуем разнообразные юридические нормы, предоставляющие законные полномочия частным лицам, то обнаружим, что они сами по себе распадаются на различные виды. Таким образом, за правомочием составления завещания или заключения договора стоят нормы, относящиеся к правоспособности или минимуму персональной квалификации (такой как совершеннолетие или вменяемость), которой необходимо обладать для осуществления этого правомочия. Другие правила детализируют способ и форму реализации этого правомочия и определяют, должны ли завещания или договоры совершаться в устной или письменной форме, и если в письменной, то какова должна быть форма их исполнения и удостоверения. Остальные нормы определяют границы разнообразия, или максимальный или минимальный срок действия структуры прав и обязанностей, которые индивиды могут реализовать через такие законные акты. Примерами таких правил являются государственная политика в отношении контрактов либо нормы против совпадения прав на одно имущество в завещании или акте распоряжения имуществом.

Далее мы рассмотрим попытки правоведов свести законы, предоставляющие возможности или правомочия и указывающие «если вы хотите это сделать, то надо делать так» к уголовным законам, которые, как приказы, подкрепленные угрозами, предписывают «поступать так, желаете ли вы или нет». Однако рассмотрим еще один класс законов, которые также наделяют правовыми полномочиями, но в отличие от тех, о которых только что шла речь, эти полномочия имеют скорее публичную и официальную, нежели частную природу. Примеры таких правил могут быть найдены во всех трех ветвях власти, на которые обычно, хотя и несколько расплывчато, делится публичная власть, — судебной, законодательной и административной.

Сначала рассмотрим те законы, которые лежат в основании действия суда. В случае с судом некоторые правила точно определяют объект и содержание судебной юрисдикции или, как говорится, дают «полномочия по рассмотрению» определенной категории дел. Другие правила устанавливают способ назначения, наличие квалификации и срок пребывания на судебной должности. Остальные устанавливают принципы правильного поведения судей и определяют процедуры, которых следует придерживаться в суде. Примеры таких правил, составляющих нечто вроде судейского кодекса, содержатся в Законе о судах графств 1959 г., Законе об апелляционном суде по уголовным делам 1907 г. либо в статье 28 Кодекса законов США. Полезно отметить разнообразие положений, содержащихся в этих статутах, призванных определить организацию и нормальное функционирование судов. Немногие из них на первый взгляд выглядят как требования, обращенные к судье, действовать определенным образом либо воздержаться от каких-либо действий. Хотя, конечно, нет никаких причин, по которым закон не мог бы содержать специальных положений, запрещающих судье под угрозой наказания превышать полномочия или рассматривать дела, в которых он имеет материальную заинтересованность, эти правила, налагая подобного рода обязанности, оказываются дополнениями к другим правилам, которые, собственно, и облекают его правовой властью и определяют его юрисдикцию. Ведь задачей правил, дающих подобную власть, является не предотвращение злоупотреблений со стороны судьи, но определение условий и пределов, при которых судебные решения будут действительны.

Это полезно рассмотреть более детально на основе типовых положений, конкретизирующих пределы юрисдикции судов. В качестве простого примера можно взять статью 48 (1) Закона о судах графств 1959 г. с изменениями, которая устанавливает юрисдикцию судов графств в вопросах возвращения земель. Формулировка, язык которой весьма далек от так называемых «предписаний», выглядит так:

«Суд графства обладает компетенцией рассматривать и разрешать споры о возвращении земельных участков в случае, если чистый ежегодный доход от этого земельного участка не превышает 100 фунтов стерлингов».

Если судья суда графства превысит свою компетенцию, рассматривая дело о возвращении земельного участка с чистым ежегодным доходом более чем 100 фунтов стерлингов и издаст судебный приказ в отношении этой земли, то ни он, ни стороны не совершат преступления. Однако эта ситуация не вполне похожа на ту, когда частное лицо совершает действия, являющиеся «недействительными» из-за несоблюдения некоторых условий, существенных для надлежащего осуществления законных полномочий. Если бы завещатель не подписал свое завещание или не пригласил двух свидетелей, то оно не имело бы юридического статуса или последствий. Однако судебный приказ не истолковывается таким же образом, даже если прямо выходит за пределы компетенции суда. Очевидно, что в интересах общественного порядка, чтобы судебное решение обладало юридической силой до тех пор, пока вышестоящий суд не объявит его недействительным, даже это решение выносить не следовало по правовым соображениям. Следовательно, пока судебный акт не приостановлен в результате апелляции как судебный приказ, изданный с превышением компетенции, он сохраняет юридическую силу, а стороны обязаны его исполнять. Но этот судебный акт имеет юридический дефект: он подлежит приостановке или отмене апелляционной инстанцией из-за отсутствия компетенции. Следует отметить, что есть важное различие между тем, что обычно называется в Англии «отменой» вышестоящим судом решений нижестоящих судов и «аннулированием» решения при отсутствии компетенции. Если судебное решение отменено, то это означает, что либо закон, подлежащий применению, либо обстоятельства дела рассмотрены нижестоящим судом неверно. Но решение нижестоящего суда, отмененное из-за превышения компетенции, может быть безупречным в обоих этих отношениях. Здесь неправомерным является не то, что судья в нижестоящем суде утверждал или требовал в судебном решении, но то, что это он утверждал или требовал это. Он намеревался совершить то, на что он не был юридически уполномочен, хотя другие суды могут иметь соответствующие полномочия. Но вся сложность в том, что в интересах общественного порядка решение, принятое с превышением компетенции, сохраняет юридическую силу до отмены вышестоящим судом, то есть соблюдение или неспособность соблюсти правила компетенции подобно соблюдению или несоблюдению правил, определяющих условия действительного применения юридических полномочий частными лицами. Это отношение между правилом и действием в согласии с ним плохо передается словами «подчиняться» и «не подчиняться», которые более уместны в случае с уголовным правом, где правила аналогичны приказам.

Статут, предоставляющий законодательные полномочия подчиненному органу законодательной власти, сходным образом представляет собой вид юридического правила, которое не может без искажений приравниваться к общему приказу. Здесь, как и при осуществлении частных полномочий, соответствие условиям, оговоренным правилами, предоставляющими законодательные полномочия, является шагом, подобным ходу в шахматной игре; имеются последствия, описанные в понятиях правил, которыми система позволяет лицам достигать определенных целей. Законодательство — это осуществление правовых полномочий, действующих или эффективных при создании юридических прав и обязанностей. Несоблюдение условий наделяющего полномочиями правила влечет за собой неэффективность действия, и, таким образом, его ничтожность для данной цели.

Правила, лежащие в основе применения законодательных полномочий, сами по себе даже более разнообразны, чем те правила, которые лежат в основе судебной юрисдикции, так как они должны обеспечить многие различные аспекты законодательства. Таким образом, отдельные правила определяют объект законодательной компетенции; другие устанавливают квалификацию или характеристики членов законодательного органа; иные — способы и формы законодательной деятельности и процедуры, которым должна следовать законодательная власть. Это лишь некоторые вопросы, имеющие отношение к делу; и достаточно взглянуть на любые законодательные акты, такие как Закон о муниципальных корпорациях 1882 г., устанавливающий и определяющий полномочия нижестоящего органа законодательной власти или правотворческого органа, чтобы увидеть многое другое. Последствия несоблюдения таких правил не обязательно будут одинаковыми, но всегда будут некоторые правила, неспособность соблюсти которые влечет за собой ничтожность применения законодательных полномочий, либо, как в случае с решением нижестоящего суда, подлежит объявлению недействительным. Иногда документ, заверяющий, что требуемая процедура была соблюдена, может, в соответствии с законом, закрывать вопрос, как в случае с внутренней процедурой, иногда же лица, не удовлетворяющие установленной правилом квалификацией, однако участвующие в законодательном процессе, могут быть подвергнуты наказанию на основе специальных уголовных норм, квалифицирующих их действия как преступление. Но, хотя и частично скрытое этими сложностями, существует коренное различие между правилами, устанавливающими и определяющими способы осуществления законодательных полномочий, и нормами уголовного права, которые, по крайней мере, похожи на приказы, подкрепленные угрозами.

В некоторых случаях сравнение этих двух типов правил было бы чрезмерным преувеличением. Если та или иная мера получает требуемое большинство голосов в законодательном органе, а следовательно, является принятой на основе предписанной процедуры, голосующие за данную меру не «подчиняются» закону, требующему достижения большинства голосов, равно как и те, кто голосовал против, ни «подчинились» и ни «не подчинились» этому закону; то же самое, разумеется, верно и в случае, если данная мера не получила поддержки большинства и, следовательно, закон не прошел. Коренное функциональное различие между этими типами правил делает бессмысленным использование в подобных случаях терминологии, соответствующей поведению по отношению к нормам уголовного права.

Более полная таксономия видов закона, входящих в современную правовую систему, свободная от предрассудка, что все должно быть сведено к одному простому виду правил, еще не создана. Наше разделение законов на два очень грубо очерченных класса— (1) законы, наделяющие полномочиями, и (2) законы, налагающие обязанности, и подобные приказам, подкрепленным угрозами, — это только первый шаг. Но, возможно, сделано достаточно для того, чтобы показать, что некоторые из отличительных признаков правовой системы характеризуются правилами такого типа, предоставляющими полномочия частным лицам и публичным институтам. Если бы такие правила этого особого типа не существовали, у нас не было бы некоторых из самых знакомых понятий социальной жизни, поскольку они логически предполагают наличие таких правил. Как не было бы преступлений или правонарушений и не было бы убийств и краж, если бы не существовали императивные нормы уголовных законов, сходные с приказами, подкрепленными угрозами, точно так же не было бы купли-продажи, дарения, завещаний или браков, если бы не существовали правила, предоставляющие полномочия. Ибо все это, как и предписания судов и постановления законодательных органов, состоит как раз в юридически действительном применении правомочий.

Однако стремление к достижению единообразия в юриспруденции сильно. И поскольку оно ни в коей мере не является чем-то нереспектабельным, нам следует рассмотреть два альтернативных аргумента в его пользу, поддерживаемых известными юристами. Эти аргументы призваны показать, что различие между видами законов, на которое мы указали, носит поверхностный характер или вообще нереально, и что «в конечном итоге» понятие приказов, подкрепленных угрозой, столь же адекватно для анализа правил, дающих полномочия, как и для правил уголовного права. Как и для большинства теорий, продолжающих существовать в юриспруденции, в этих аргументах есть доля правды. Есть, конечно, некоторые элементы сходства между двумя выделенными нами типами правил. В обоих случаях действия могут критиковаться или оцениваться отсылкой к правилам, определяющих их как деяния, «правильные» или «неправильные» с точки зрения права. Так правила, дающие власть, например, составить завещание, и правила уголовного права, запрещающие насилие под угрозой наказания, утверждают стандарты, в соответствии с которыми должны оцениваться отдельные действия. Возможно, это и подразумевается, когда и о тех, и о других говорят как о правилах. Далее, важно понимать, что правила, дающие полномочия, хотя они и отличаются от правил, налагающих обязанности и подобных приказам, подкрепленным угрозами, всегда связаны с этими последними; ведь полномочия, которую дают эти правила, являются властью создавать общие правила последнего типа или налагать обязанности на отдельных лиц, которые в противном случае не имели бы их. Очевидно, что перед нами тот случай, когда данные полномочия являются тем, что на обычном языке можно было бы назвать властью законодательствовать. И как мы увидим далее, это верно и для других типов правовых полномочий. И можно сказать, хотя и несколько неточно, что если правила, подобные уголовно-правовым нормам, налагают обязанности, то правила, дающие власть, являются средством создания обязанностей.

Ничтожность как санкция

Первый аргумент, призванный показать, что между двумя типами правил существует фундаментальное единство, и представляющий оба этих типа как принудительные приказы, опирается на понятие «ничтожность», которое возникает, когда некоторые существенные условия для реализации власти не выполнены [19]. Утверждается, что она подобна наказанию, присущему уголовному праву, угрозе или санкции, предписанной правом в случае нарушения правила, хотя и признается, что в отдельных случаях эта санкция может быть сведена лишь к незначительному неудобству. В таком свете нам предлагают рассмотреть случай, когда некто, желая скрепить законом, как обязывающим контрактом, некое данное ему обещание, вдруг к своему великому сожалению обнаруживает, что из-за отсутствия печати это обещание является ничтожным с правовой точки зрения. Точно так же нам предлагают считать, что правило, согласно которому завещание, сделанное в отсутствие двух свидетелей, будет ничтожным, так же мотивирует свидетелей подчиниться ст. 9 Закона о завещаниях, как нас приводит в повиновение уголовному праву мысль о возможном заключении.

Никто не станет отрицать, что в отдельных случаях существуют эта связь между ничтожностью и такими психологическими факторами, как разочарование в том, что соглашение оказалось юридически недействительным. Тем не менее распространение идеи санкции на ничтожность является источником (и признаком) смешения понятий. Некоторые элементарные возражения по этому поводу хорошо известны. Так, во многих случаях ничтожность не может считаться «злом» для лица, которое не соблюдало отдельные условия, требуемые для того, чтобы его действие имело юридическую силу. Судья может не иметь материальной заинтересованности и может быть равнодушным к юридической неоспоримости его судебного приказа; сторона, которая является ответчиком в суде и обнаруживает, что договор не создает для нее обязательств из-за ее недееспособности по малолетству либо по причине отсутствия подписи на письменном документе, которая необходима для определенных договоров, едва ли усмотрит в этом «угрозу вреда» или «санкцию». Но если отвлечься от этих тривиальностей, которые можно, при достаточной изобретательности, истолковать нужным образом, ничтожность по более важным причинам не может приравниваться к наказанию, предусмотренному правилом в качестве стимула, заставляющего воздержаться от противоправных действий. В случае с нормой уголовного права мы можем вычленить и различить два обстоятельства: определенный тип поведения, который норма запрещает, и санкцию с целью препятствовать подобному поведению. Но возможно ли в этом же свете рассматривать такие желательные общественные действия, как обоюдное соглашение, которое не заключено с соблюдением должных формальностей? То, что по нормам закона, оговаривающим правовые формы договоров, подлежит запрещению, не похоже на уголовно наказуемое поведение. Правила подобного рода всего лишь отказывают некоторым соглашениям в правовом признании. Еще абсурдней считать санкцией последствия, наступающие в случае, если та или иная законодательная мера, если за нее не проголосует требуемое большинство, не принимается в качестве закона. Сравнивать этот факт с санкциями уголовного права — это почти то же самое, что думать о правилах счета в игре как о требовании, призванном устранить все движения, кроме забивания голов или передач пасов. Если бы это было так, то всякой игре пришел бы конец. Ведь лишь считая, что правила, дающие власть, созданы для того, чтобы заставить людей поступать определенным образом, а их «ничтожность» нужна для создания стимула для повиновения, мы сможем отождествить такие правила с приказами, подкрепленными угрозами.

Смешение понятий, неизбежное для теории, трактующей ничтожность аналогично угрозе наступления негативных последствий или санкций уголовного права, может быть выявлено иначе. В случае с нормами уголовного права логически возможным и желаемым может быть то, чтобы такие нормы были, даже без угрозы наказания или иных негативных последствий. Конечно, в подобных случаях можно возразить, что они не будут правовыми нормами. Тем не менее мы можем ясно отличить правило, запрещающее определенное поведение, от установления наказания за нарушение этого правила и допустить, что первое существует без последнего. В этом смысле можно убрать санкцию, но все же сохранить понятные стандарты поведения, которые это правило должно поддерживать. Однако мы не можем провести подобное же логическое разграничение между правилом, требующем соблюдения определенных условий, например наличия свидетелей при составлении завещания, и так называемой «санкцией в виде ничтожности». В этом случае, если бы несоблюдение этого существенного условия не влекло за собой ничтожности, мы не могли бы осмысленно утверждать, что данное правило остается правилом и без санкции, даже в качестве неправового правила. Положение о ничтожности является частью этого вида правил как таковых, в то время как наказание, сопутствующее правилам, налагающим обязанности — нет. Если бы неспособность забить мяч в ворота не влекла за собой «ничтожность» отсутствия гола, то о правилах счета нельзя было бы сказать, что они существуют.

Аргумент, который здесь критикуется, призван доказать фундаментальное тождество правил, дающих власть, и принудительных приказов, путем расширения области значения термина «санкция» или «угроза наступления негативных последствий так, чтобы они включали в себя ничтожность правового действия в случае невыполнения соответствующих правил. Второй аргумент, к рассмотрению которого мы переходим, подходит к делу с другой, и даже противоположной, стороны. Если в первом случае предпринимается попытка показать, что эти правила являются подвидом принудительных приказов, то во втором случае данным правилам вообще отказывают в правовом статусе. С этой целью сужается само понятие «право». Общая форма этого аргумента, встречающаяся в более или менее крайних формах у различных юристов, сводится к утверждению, что подобного рода правила, о которых в обыденной речи говорят как о полноценных правилах, на самом деле являются несовершенными фрагментами принудительных правил, которые и являются «настоящими» законами.

Правила, дающие власть, как фрагменты законов

В своей наиболее радикальной форме этот аргумент отказывает даже правилам уголовного права в том виде, как они обычно формулируются, в статусе настоящих законов [20]. Именно в таком виде он принимается Кельзеном: «Право — это первичная норма, которая определяет (stipulates) санкцию»[15]. Не существует закона, запрещающего убийство: есть лишь закон, предписывающий должностным лицам применять определенные санкции в соответствующих обстоятельствах к тому, кто убивает. С этой точки зрения то, что обычно понимается как содержание закона, призванного руководить поведением рядовых граждан, является лишь антецедентом или придаточным условным предложением (ifclause) в правиле, которое адресовано не к ним, а к должностным лицам, и требует от последних применения соответствующих санкций, если выполнены конкретные условия. Все реальные законы, таким образом, представляют собой условные предписания должностным лицам по применению санкций. Все они выражены в следующей форме: «Если нечто вида X совершено, или упущено, или случилось, то примени санкцию вида Y».

Посредством все более подробной разработки этого антецедента или условного положения, правовые правила любого типа, в том числе и правила, дающие право и определяющие способ осуществления частной и публичной власти, могут быть переформулированы в виде подобного условного предложения. Так, положение Закона о завещаниях, требующее наличия двух свидетелей, может выступать в качестве общей части множества различных указаний судам по применению санкций к душеприказчику, который в нарушение условий завещания отказывается выплачивать наследства: «Если, и только если, существует завещание, засвидетельствованное должным образом и содержащее эти условия, и если...то к нему должны применяться санкции». Аналогичным образом, правило, определяющее объем судебной юрисдикции, является общей частью условий, которые должны быть выполнены прежде, чем применена санкция. Также и правила, предоставляющие законодательные полномочия и определяющие порядок и форму законодательной деятельности (включая положения конституции, относящиеся к высшему законодательному органу), могут быть переформулированы и представлены в качестве определения некоторых общих условий, для исполнения которых (кроме всего прочего) суды должны применять санкции, указанные в статутах. Таким образом, эта теория требует от нас выявления сущности закона, которая затемняется его формой. Далее мы увидим, что конституционные формы, такие как «все, что Королева постановляет в Парламенте, является законом», или положения Конституции США относительно правотворческих полномочий Конгресса, только уточняют основные условия, при наличии которых судами применяются санкции. Эти формы оказываются по своей сути условиями (if-clauses), а не полноценными правилами: фразы «если Королева в Парламенте постановила...» или «если Конгресс в пределах, установленных Конституцией, постановил...» являются формами условий, общих для многочисленных указаний судам по применению санкций либо наложению взысканий за определенные виды поведения.

Так выглядит эта значительная (formidable) и интересная теория, направленная на раскрытие истинной, единой природы права, скрытой под множеством общих форм и выражений, затемняющих ее. Прежде чем рассматривать ее дефекты, следует заметить, что в своей крайней форме данная теория включает в себя сдвиг в первоначальном понимания права как приказов, которые поддерживаются угрозами применения санкций в случаях, если приказы нарушены. Вместо этого теперь основной упор делается на приказы должностным лицам применять санкции. С этой точки зрения не является необходимым, чтобы санкция предписывалась за нарушение каждого закона; необходимо лишь, чтобы каждый «подлинный» закон предписывал применение некоей санкции. Так что вполне может случиться, что официальное лицо, проигнорировавшее это указание, не понесет наказания; и, конечно, подобные случаи сплошь и рядом происходят во многих правовых системах.

[15] General Theory of Law and State, p. 63.