Понятие права: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Истинным, конечно, является то, что существуют правила многих различных типов, — не только в том очевидном смысле, что кроме правовых правил существуют правила этикета и языка, правила игр и клубов, — но и в том менее очевидном смысле, что даже внутри любой из этих сфер то, что называется правилами, может иметь разное происхождение и может очень по-разному соотноситься с поведением, которого они касаются. Таким образом, даже внутри права некоторые правила произведены законодательством; другие не порождены каким-либо таким намеренным действием. Что более важно — некоторые правила являются обязательными в том смысле, что требуют, чтобы люди вели себя определенным образом, например воздерживались от насилия или платили налоги, желают они того или нет; другие правила, предписывающие процедуры, формальности и условия для заключения браков, составления завещаний, контрактов, — указывают, что людям следует делать, чтобы дать законный ход тому, чего они желают. Тот же контраст, что виден между двумя этими типами правил, можно также заметить и между теми правилами игры, которые запрещают определенные типы поведения под страхом наказания (грубая игра или оскорбление судьи), и теми, которые определяют, что должно быть сделано, чтобы увеличить счет или выиграть. Но даже если мы пренебрежем на мгновение этой сложностью и рассмотрим лишь первый тип правил (которые характерны для уголовного права), мы обнаружим, даже у современных авторов, широчайшие расхождения во взглядах относительно значения утверждения, что правила такого простого обязательного типа существуют. Некоторые действительно находят это понятие совершенно таинственным.

То описание, которое мы сначала, возможно, естественным образом, испытывали искушение дать обманчиво простой идее обязательного правила, вскоре придется оставить. Согласно ему, сказать, что правило существует, означает лишь, что группа людей, или большинство из них, ведут себя «как правило» — то есть обычно (generally), определенным схожим образом при некоторых обстоятельствах. Таким образом, сказать, что в Англии существует правило о том, что мужчина не должен находиться в шляпе в церкви, или что он должен вставать, когда играют «Боже, храни королеву», означает, при таком описании ситуации, всего лишь то, что большинство людей обычно это делают. Ясно, что этого недостаточно, даже если это и выражает часть того, что имеется в виду.

Простая согласованность в поведении между членами общественной группы может существовать (все могут регулярно пить чай за завтраком или каждую неделю посещать кинотеатр), и несмотря на это, может не существовать правила, требующего этого. Разница между двумя социальными ситуациями простого совпадающего поведения и существования социального правила часто являет себя в языке. Описывая последнее, мы можем, хотя это и не необходимо, использовать определенные слова, которые вводили бы в заблуждение, если бы мы намеревались лишь утверждать первое. Эти слова— «должен» («must»), «следует» («should») и «обязан» («ought to»), которые, несмотря на свое различие, разделяют определенные общие функции, указывая на присутствие правила, требующего определенного поведения. В Англии не существует правила — да ситуация и не такова, — что каждый должен (must), или обязан (ougth to), или ему следует (should) ходить в кинотеатр каждую неделю: просто истинным является то, что регулярное посещение кинотеатра каждую неделю довольно распространено. Однако есть правило, что мужчина должен обнажать голову в церкви.

В чем тогда ключевое различие между просто совпадающим привычным поведением в социальной группе и существованием правила, знаками которого часто являются слова «должен», «следует» и «обязан»? В этом вопросе теоретики права действительно разделились, особенно в новейшее время, когда несколько обстоятельств выдвинули эту проблему на первый план. В случае правовых правил, очень часто говорится (held), что ключевое различие (элемент «долженствования» и «обязанности») состоит в том, что отклонение от определенных типов поведения, вероятно, встретит враждебную реакцию, и в случае правовых правил оно будет наказано должностными лицами. В случае того, что может быть названо просто групповыми привычками, вроде еженедельного похода в кинотеатр, отклонения не встречаются наказанием или даже порицанием; но где бы ни существовали правила, требующие определенного поведения, — даже неправовые правила, наподобие того, что требует от мужчин обнажать голову в церкви, — результатом отклонения обычно является нечто вроде этого. В случае правовых правил эти предсказуемые последствия определены и официально организуются, в случае же неправовых правил, хотя и возможна подобная враждебная реакция на отклонения, она не организована и не определена по своему характеру.

Очевидно, что предсказуемость наказания является одним из важных аспектов правовых правил; но невозможно принять это как исчерпывающее описание того, что имеется в виду под положением, что социальное правило существует, или того, что элемент долженствования и обязательности включен в правила. Можно сформулировать множество возражений против такого предсказательного истолкования, но одно, которое характеризует целую школу правовой теории в Скандинавии, заслуживает внимательного рассмотрения. Оно заключается в том, что если мы внимательно посмотрим на деятельность судьи или должностного лица, которое наказывает за отклонения от правовых правил (или деятельность тех частных лиц, которые выказывают осуждение или критикуют за отклонения от неправовых правил), мы увидим, что правила заключены в этой деятельности таким способом, который совершенно не объясняется этим предсказательным истолкованием. Ибо судья, вынося приговор, принимает правило в качестве руководства, а нарушение правила рассматривается им в качестве основания и оправдания того, что нарушитель наказывается. Он не смотрит на правило как на положение о том, что он и другие, вероятно, накажут за отклонения, хотя наблюдатель и может смотреть на правило именно таким образом. Предсказательный аспект правила (хотя и достаточно реальный) иррелевантен его (судьи) целям, в то время как статус правила как руководства и как оправдания существенен. Это же является истинным и для неформальных упреков, делаемых при нарушении неправовых правил. Они тоже являются не просто предсказуемыми реакциями на отклонения, а чем-то, руководствующимся и оправдываемым существованием правила. Так, мы говорим, что делаем выговор или наказываем человека, потому что он нарушил правило, а не просто, что было вероятным, что мы наказали бы его или сделали бы ему выговор [5].

Несмотря на это, некоторые из критиков, которые настаивают на этих возражениях предсказательному описанию, признают, что здесь присутствует нечто неясное, что-то, не поддающееся анализу в чистых, четких, фактических понятиях. Что может присутствовать в правиле, кроме регулярного и, следовательно, предсказуемого наказания или упрека тем, кто отклоняется от обычных моделей поведения, — отличающего его от просто групповой привычки? Может ли действительно быть что-то сверх этих ясных устанавливаемых фактов, некоторый дополнительный элемент, который руководит судьей и оправдывает или дает ему основание для наказания? Сложность выяснения того, чем именно является этот особый элемент, привела критиков предсказательной теории к тому, чтобы настаивать в этом пункте на том, что все разговоры о правилах, а соответствующее использование слов вроде «должен», «следует» и «обязан» преисполнено путаницы, которая, возможно, повышает их важность в глазах людей, но не имеет никакой рациональной основы. Мы просто думаем, как заявляют такие критики, что существует нечто в правиле, что заставляет нас совершать определенные вещи и руководит нами или оправдывает нас в их совершении, но это нечто является иллюзией, пусть даже и полезной. Все, что существует сверх установленных фактов группового поведения и предсказуемой реакции на отклонения, — это наши собственные сильные «ощущения» (feelings) принуждения вести себя в соответствии с правилом и действовать против тех, кто не ведет себя соответствующим образом. Мы не признаем эти ощущения за то, чем они являются, а воображаем, что существует нечто внешнее, некая невидимая часть устройства универсума, руководящая и контролирующая нас в этих действиях. Мы здесь находимся в сфере фикции, с которой, как говорят, право всегда было связано. Лишь поскольку мы принимаем эту фикцию, мы можем говорить торжественно о правлении «законов, не людей». Этот тип критики, сколь бы ни было похвальным ее позитивное содержание, по меньшей мере взывает к дальнейшему прояснению различия между социальными правилами и просто совпадающими привычками поведения. Это различие является ключевым в понимании права, и большинство начальных глав этой книги связано с ним.

Скептицизм относительно характера правовых правил не всегда, однако, принимал крайние формы осуждения простого понятия обязывающего правила как запутанного и фиктивного [6]. Вместо этого превалирующая форма скептицизма в Англии и Соединенных Штатах призывает нас пересмотреть тот взгляд, что правовая система всецело, или хотя бы в первую очередь, состоит из правил. Вне сомнения, суды так оформляют свои решения, чтобы сложилось впечатление, что их решения являются необходимыми следствиями предопределенных правил, смысл которых фиксирован и ясен. В очень простых случаях это может быть так, но в подавляющем большинстве случаев, которые представляют проблему (trouble) для судов, ни статуты, ни прецеденты, в которых правила, как утверждается, содержатся, не позволяют достичь одного определенного результата. В большинстве важных случаев всегда присутствует выбор. Судье приходится выбирать между альтернативными значениями, которые необходимо придать словам статута, или между конкурирующими интерпретациями того, к чему сводится (amounts to) прецедент. Это лишь традиция — считать, что судьи «находят», а не «производят» закон, которая скрывает это и представляет их решения, как если бы они были заключениями, легко сделанными из ясных, уже существующих правил, без вмешательства судейского выбора. Правовые правила могут иметь центральное ядро необсуждаемого смысла, и в некоторых случаях, возможно, трудно бывает вообразить, как может разразиться спор о смысле правила. Положения ст. 9 акта о завещаниях 1837 г. о том, что должны быть два свидетеля завещания, как кажется, не может обычно вызывать проблем интерпретации. Несмотря на это, все правила имеют оттенок неопределенности, когда судья должен выбирать между альтернативами. Даже смысл кажущегося невинным положения акта о завещаниях о том, что завещатель должен подписать завещание, может оказаться вызывающим сомнения в определенных обстоятельствах. Что, если завещатель использовал псевдоним? Или если его рукой водил кто- то другой? Или если он написал только инициалы? Или если он поставил свое полное правильное имя самостоятельно, но в начале первой страницы, а не в конце последней? Являлись бы все эти случаи «подписью» в смысле, указанном правовым правилом?

Если так много неопределенности может вдруг появиться в скромных сферах частного права, насколько больше мы найдем ее в высокопарных фразах конституции, таких, как пятая и четырнадцатая поправки к Конституции Соединенных Штатов, говорящих, что ни одно лицо не будет «лишено жизни, свободы или собственности без должного законного процесса (due process of law)»? Об этом один автор сказал[10], что истинный смысл этой фразы в действительности совершенно ясен. Это означает, что «ни один w не будет х или у без z, где w, x,y,uz могут принимать любые значения в широком диапазоне». Напоследок скептики напоминают нам, что не только правила неопределенны, но и интерпретации их судами могут быть не только авторитетными, но и окончательными. В свете всего этого, не является ли понятие закона как, по существу, содержания правил большим преувеличением, если не ошибкой? Такие мысли приводили к парадоксальному отрицанию, которое мы уже цитировали: «Статуты — источники права, но не само право»[11].

3. ОПРЕДЕЛЕНИЯ

Следовательно, существует три постоянно возникающих вопроса: Чем право отличается от приказов, подкрепленных угрозами, и как оно связано с ними? Чем правовая обязанность отличается от моральной и как связана с ней? Что такое правила и в какой степени право есть дело правил (affair of rules)? Основной целью большинства размышлений о «природе» права было — развеять сомнения и затруднения по этим трем вопросам. Ныне можно видеть, почему эти размышления предпринимались обычно как поиск определения права, а также почему, по крайней мере известные формы определений, сделали так мало для разрешения насущных трудностей и сомнений. Определение, как предполагает это слово, — это, в первую очередь, вопрос проведения границ или различения между одним типом вещей и другим, что язык фиксирует отдельным словом. Необходимость в таком проведении границ ощущается только теми, кто в совершенстве использует в повседневной речи обсуждаемое слово, но не может установить или объяснить различия, которые, как они чувствуют, отделяют один тип вещей от другого. Все мы иногда попадаем в такое положение. В полной мере это относится к человеку, который говорит: «Я могу опознать слона, когда вижу его, но не могу дать ему определения». Та же самая ситуация была выражена знаменитыми словами св. Августина[12] о понятии времени. «Что тогда есть время? Если никто не спрашивает меня, я знаю; если же я пытаюсь объяснить это, когда меня спрашивают, — я не знаю». Таким же образом, даже опытные юристы ощущают, что хотя они знают право, существует масса всего в праве и в его отношениях к другим вещам, чего они не могут объяснить и не вполне понимают. Подобно человеку, который может из одной точки знакомого города попасть в другую, но не может объяснить или показать другим, как сделать это, тем, кто настаивает на определении, нужна карта, ясно показывающая отношения, которые, как они смутно чувствуют, существуют между законом, который они знают, и другими вещами.

Иногда в таких случаях определение слова может предоставить подобную карту: в одно и то же время оно может эксплицировать скрытый принцип, который руководит нами в использовании слова, и может обнажить отношения между тем типом феноменов, к которым мы применяем слово, и другими феноменами. Иногда говорится, что определение «просто словесное» или «просто о словах» («merely verbal or «just about words»); но более всего может вводить в заблуждение, когда определяется выражение, постоянно используемое. Даже определение треугольника как «трехсторонней прямолинейной фигуры» или определение слона как «четвероногого, отличающегося от других тем, что оно имеет толстую кожу, клыки и хобот», скромно указывает нам на стандартное использование слов и на вещи, к которым эти слова применяются. Определение такого известного типа делает сразу две вещи. Оно одновременно предоставляет код, или формулу, переводящую слово в другие, хорошо понимаемые термины, и выделяет для нас тип вещей, для обозначения которых используется это слово, указывая на те черты, которые оно, в общем, разделяет с широким семейством вещей, и на те, которые выделяют его среди других, принадлежащих к тому же семейству. Ища и находя такие определения, мы «смотрим не просто на слова... но также и на те реалии, для разговора о которых мы используем слова. Мы используем обостренное знание слов для того, чтобы заострить наше восприятие явлений»[13].

Эта форма определения (per genus et differentiam), которую мы видим в простом случае треугольника или слона, является простейшей и наиболее удовлетворительной для некоторых, поскольку дает нам форму слов, которой можно всегда заменить определяемое слово. Но определение не всегда можно дать, а если можно — то оно не всегда проясняет дело. Его успех зависит от условий, которые не всегда выполняются. Главное из них заключается в том, что должно быть более широкое семейство вещей, или род, характер которых нам ясен, и внутри которого определение выделяет то, что оно определяет; ибо ясно, что определение, которое говорит нам, что нечто является членом семейства, не может помочь нам, если у нас есть лишь смутное ли запутанное представление о характере семейства. Именно это требование в случае права делает эту форму определения бесполезной, ибо здесь нет известной, хорошо понимаемой общей категории, членом которой является закон. Наиболее очевидный кандидат, на использование таким образом в определении закона, — это общее семейство правил поведения; но, понятие правила, как мы уже видели, вызывает столько же затруднений, сколько и понятие самого закона, так что определения закона, которые начинают с того, что называют законы видами правил, обычно нисколько не продвигают наше понимание закона. Для этого требуется нечто более фундаментальное, нежели эта форма определения, которая успешно используется для выделения некоторого особого, подчиненного типа внутри некоторого известного, хорошо понимаемого общего типа вещей [7].

Существуют, однако, и другие существенные препятствия, мешающие эффективно использовать эту простую форму определения в случае права. Предположение, что общее выражение может быть определено этим путем, покоится на негласном допущении, что все примеры того, что надлежит определить как «треугольники» и «слоны», имеют общие характеристики, которые обозначаются определяемым выражением. Конечно, даже на относительно элементарном этапе существование пограничных случаев бросается в глаза, и это демонстрирует, что допущение, согласно которому несколько примеров общего термина должны иметь общие характеристики, может быть догматическим. Очень часто обыденное или даже техническое использование термина совершенно «открыто» в том, что оно не запрещает распространения термина на случаи, когда присутствуют лишь некоторые из обычно сопутствующих признаков. Это, как мы уже видели, истинно для международного права и определенных форм примитивного права, так что всегда можно правдоподобно аргументировать за и против такого расширения терминов. Что более важно — это что отдельно от таких пограничных случаев некоторые примеры общего понятия часто связаны друг с другом путями, совершенно отличными от постулируемых простой формой определения.

Они могут быть связаны по аналогии, когда мы говорим о «ноге» («foot») человека и о «подножии» («foot») горы. Они могут быть связаны различными отношениями с центральным элементом. Такой унифицирующий принцип виден в применении слова «здоровый» не только к человеку, но и к его комплекции и к его утренним упражнениям; при этом второе — это знак, а третье — причина его первой центральной характеристики. Или снова — и здесь, возможно, мы имеем принцип, схожий с тем, который унифицирует различные типы правил, которые составляют правовую систему, — несколько примеров могут быть различными составляющими некоторой сложной деятельности. Использование прилагательного «железнодорожный» не по отношению к поезду, но также к путям, станции, носильщику и к товариществу с ограниченной ответственностью, управляется этим типом унифицирующего принципа [8].

Конечно, существует много других типов определений, помимо очень простой традиционной формы, которую мы обсудили, но, по- видимому, ясно, когда мы вспоминаем характер трех основных проблем, которые мы указали как лежащие в основании постоянно возникающего вопроса «Что есть право?», что ничто, достаточно четкое для того, чтобы быть признанным как определение, не могло бы дать удовлетворительного ответа на него. Лежащие в основании проблемы слишком отличны друг от друга и слишком фундаментальны, чтобы их можно было разрешить таким образом. История попыток дать четкие определения показала это. Несмотря на это, инстинкт, который часто подводил эти три вопроса вместе под один или искал определение, не был ошибочен; ибо, как мы покажем по ходу книги, имеется возможность изолировать и охарактеризовать центральный набор элементов, которые формируют общую часть ответа на все три вопроса. Что это за элементы и почему они заслуживают того, чтобы им было отведено важное место в этой книге, лучше всего станет ясно, если мы сначала рассмотрим подробно недостатки теории, которая так сильно повлияла на английскую юриспруденцию, с тех пор как Остин изложил ее. Это — утверждение, что ключ к пониманию закона следует искать в простом понятии приказа, подкрепленного угрозами, который сам Остин обозначил термином «команда». Исследование недостатков этой теории займет последующие три главы. Давая сначала ее критику и откладывая на дальнейшие главы этой книги рассмотрение ее главного конкурента, мы сознательно оставляем в стороне исторический порядок, в котором развивалась современная правовая теория, ибо соперничающее утверждение, что право лучше всего понимается в его «необходимой» связи с нравственностью, — это более старая доктрина, которую Остин, как и Бентам до него, рассматривал в качестве основного объекта критики. Нашим оправданием этого неисторического толкования, если оно необходимо, является то, что ошибки простой императивной теории — лучший указатель истины, нежели ее более сложные соперники [9].

В различных местах этой книги читатель найдет рассмотрение пограничных случаев, когда теоретики права ощущали сомнения насчет применения выражения «право» или «правовая система», но предложенное разрешение этих сомнений, которое он также найдет здесь, — это лишь второстепенная задача этой книги. Ибо ее цель — не представить определение закона в смысле правила, ссылкой на которое корректность использования этого слова может быть проверена, — цель заключается в том, чтобы продвинуть вперед правовую теорию, предложив улучшенный анализ отличительной структуры внутригосударственной правовой системы и уяснив сходства и различия между правом, принуждением и нравственностью как типами социальных феноменов. Набор элементов, определяемых в ходе критического обсуждения в трех последующих главах и подробно описанных в главах 5 и 6, служит этой цели способами, указанными в конце книги. Именно по этой причине они трактуются как центральные элементы в понятии права и имеют первостепенное значение в его прояснении.

ГЛАВА ВТОРАЯ ЗАКОНЫ, КОМАНДЫ И ПРИКАЗЫ

1. РАЗНОВИДНОСТИ ИМПЕРАТИВОВ

В наиболее чистом виде и наиболее полная попытка анализа понятия права в терминах простых, на первый взгляд, элементов — команды и привычки — была сделана Остином в «Province of Jurisprudence Determined». В этой и последующих двух главах мы сформулируем и подвергнем критике ту позицию, которая, по сути, совпадает с доктриной Остина, но, возможно, отклоняется от нее в определенных моментах. Ибо наш принципиальный интерес касается не Остина, а достоинств определенного типа теории, привлекательность которой не ослабевает, каковы бы ни были ее недостатки. В тех случаях, когда смысл сказанного Остином сомнителен и его взгляды, по-видимому, непоследовательны, мы позволим себе отступать от его слов и сформулируем более ясную и последовательную позицию. Более того, там, где Остин лишь намекает на аргументы, которыми можно ответить на возражения критиков, мы их разовьем (частично в том направлении, которым следуют новейшие теоретики, такие как Кельзен) для того, чтобы рассматриваемая и критикуемая нами доктрина была представлена в своей сильнейшей форме [ 10].

Во многих различных ситуациях общественной жизни одно лицо может выразить желание, чтобы другое лицо сделало нечто или воздержалось от некоторого действия. Когда такое желание выражается не просто как интересная информации или сознательное самовыражение, но с намерением, чтобы лицо, к которому обращено пожелание, подчинилось выраженному желанию, — тогда в английском и многих других языках обычно, хоть и не с необходимостью, используется специальная языковая форма, называемая повелительное наклонение: «Ступай домой!», «Иди сюда!», «Стой!», «Не убивай его!» Социальные ситуации, в которых мы обращаемся к другим в императивной форме, чрезвычайно разнообразны; несмотря на это, они включают некоторые постоянно возникающие типы, важность которых выражается некоторыми известными классификациями [11].

«Передайте, пожалуйста, соль» обычно является просто просьбой, так как обыкновенно говорящий обращается к тому, кто может оказать ему услугу, и не предполагается ни крайней безотлагательности, ни намека на то, что будет, если просьбу не выполнить. «Не убивай меня!» обычно произносится как мольба, когда говорящий зависит от милости того, к кому он обращается, или находится в затруднительном положении, из которого последний имеет власть его вызволить. «Не двигайся!», с другой стороны, может быть предупреждением, если говорящий знает о некоторой опасности (например, змея в траве), угрожающей тому, к кому обращено предупреждение, и которой еще можно избежать.

Разновидности социальной ситуации, в которой характерным, хоть и не неизменным, является использование императивных форм языка, — не только многочисленны, но и сливаются друг с другом; а термины вроде «мольба», «просьба» или «предупреждение» используются лишь для того, чтобы провести немногие грубые разграничения. Наиболее важной из этих ситуаций является та, в которой слово «повеление», по- видимому, наиболее приемлемо. Это то, что иллюстрируется случаем вооруженного грабителя, который говорит банковскому клерку: «Давай деньги или я буду стрелять». Отличительная черта этого случая, которая заставляет нас говорить о грабителе, приказывающем, а не просто просящем, и еще менее умоляющем клерка отдать деньги, — это то, что говорящий, чтобы обеспечить согласие с выражаемым им желанием, угрожает сделать нечто, что нормальный человек рассматривал бы как вредное и неприятное, и делает удержание денег намного менее возможным выбором поведения для клерка. Если грабитель добивается успеха, мы опишем его как принудившего клерка, а самого клерка — как находящегося в этом смысле во власти грабителя. Множество тонких лингвистических вопросов может возникнуть из этого случая: мы можем обоснованно сказать, что грабитель приказал клерку отдать деньги и клерк подчинился, но было бы некоторым заблуждением сказать, что грабитель отдал приказ клерку отдать их, так как это скорее по-военному звучащая фраза предполагает некоторое право или власть отдавать приказы, что отсутствует в нашем случае. Было бы, однако, совершенно естественным сказать, что грабитель отдал приказ своему сообщнику охранять дверь.

Нет необходимости вдаваться здесь в эти тонкости [12]. Хотя предположение о власти и уважении к власти часто может быть связано со словами «приказ» и «повиновение», мы будем использовать выражение «приказы, подкрепленные угрозами», и «принуждающие приказы» (coercive orders) для указания на приказы, которые, как приказы грабителя, поддерживаются только угрозами, и будем использовать слова «повиновение» и «повиноваться», подразумевая подчинение этим приказами. Однако важно заметить, хотя бы из-за огромного влияния, которое оказало на юристов Остиново определение понятия команды, что простая ситуация, когда лишь угрозы нанесения вреда и ничего более, используются для того, чтобы вызвать подчинение, не является ситуацией, когда мы естественно говорим о «командах». Это слово, которое не очень распространено вне военного контекста, передает своими весьма сильными импликациями, что существует относительно устойчивая иерархическая организация людей, такая, как армия или группа последователей, где командующий занимает позицию превосходства. Обычно это генерал (не сержант), который является командующим и отдает команды, хотя и другие формы превосходства описываются в этих же терминах, как, например, когда о Христе в Новом Завете говорится, что он командовал своими последователями. Более важен — ибо это ключевое различие между разными формами «императива» — тот момент, что в такой ситуации (когда отдается команда) нет нужды, чтобы обязательно присутствовала угроза вреда в случае неповиновения. Командовать обычно означает осуществлять власть над людьми, а не способность причинять ущерб, и хотя это может соединяться с угрозами вреда, команда в первую очередь является апелляцией не к страху, а к уважению к власти.

Очевидно, что понятие команды с ее очень крепкой связью с властью гораздо ближе к понятию закона, чем к приказу грабителя, подкрепленному угрозами, хотя последнее — пример того, что Остин, игнорируя различия, указанные в последнем абзаце, ошибочно называет командой. Команда, однако, слишком близка к закону для нашей цели; ибо элемент авторитета, содержащийся в законе, всегда был одной из помех на пути любого простого объяснения того, что такое закон. Следовательно, проясняя закон, мы не можем выгодно использовать понятие команды, которое также включает в себя этот элемент. Действительно, достоинством анализа Остина, каковы бы ни были его недостатки, является то, что элементы ситуации с грабителем, в отличие от элемента авторитета, не являются сами по себе неясными или нуждающимися в дальнейшем объяснении, и, следовательно, мы последуем за Остином в попытке выстроить из этого понятие закона. Мы не будем, однако, в отличие от Остина рассчитывать на успех, скорее надеясь извлечь урок из нашей ошибки [13].

2. ПРАВО КАК ПРИНУЖДАЮЩИЕ ПРИКАЗЫ

Даже в сложном большом обществе, таком как современное государство, возникают случаи, когда должностное лицо персонально приказывает индивиду сделать что-то. Полицейский приказывает конкретному водителю остановиться или конкретному нищему уйти. Но эти простые ситуации не являются и не могут являться стандартными способами функционирования закона хотя бы потому, что никакое общество не могло бы содержать то количество должностных лиц, которое необходимо для того, чтобы обеспечить, чтобы каждый член этого общества был отдельно и официально информирован о каждом акте, совершение которого от него требуется. Вместо этого такие обособленные формы контроля либо применяются в исключительных случаях, либо являются вспомогательными сопровождениями или подкреплениями общих форм предписаний, а не обращены к отдельным индивидам, не именуют их и не указывают на отдельные действия, которые надлежит совершить. Следовательно, стандартная форма даже уголовного статута (который из всех разновидностей закона имеет наибольшее сходство с приказом, подкрепленным угрозами) является общей двояким образом; она указывает общий тип поведения и применяется к общему классу лиц, которые, как ожидается, видят, что она к ним применяется и им надлежит принять ее. Официальные персональные указания индивидам играют здесь второстепенную роль: если первичным общим указаниям не подчиняется отдельный индивид, должностные лица могут обратить его внимание на эти указания и потребовать соответствия им, как это делает налоговый инспектор. Иначе неподчинение может быть установлено и возникнет угроза наказания за него, которое накладывается судом.

Правовой контроль, следовательно, в первую очередь, хотя и не исключительно, есть контроль посредством указаний, которые в этом двояком смысле являются общими. Это первая черта, которую мы должны добавить к простой модели с грабителем, чтобы она воспроизводила для нас характеристики закона. Круг лиц, подверженных воздействию, и тот способ, которым этот круг указывается, могут изменяться в зависимости от различных правовых систем и даже в зависимости от различных законов. В современном государстве обычно понимается, что, в отсутствие особых обозначений, сужающих или расширяющих класс, его общие законы распространяются на все лица внутри территориальных границ этого государства. В каноническом праве присутствует сходное понимание того, что обычно все члены церкви находятся внутри области действия ее права, за исключением того случая, когда указывается более узкий класс. Во всех случаях сфера применения закона является вопросом интерпретации частного закона, где помогают такие общие понимания. Стоит здесь заметить, что хотя юристы, и Остин среди них, говорят иногда о законах, обращенных[14] к группам лиц, — это вводит в заблуждение, предполагая параллель ситуации «лицом - к — лицу», которая реально не существует и не имеется в виду теми, кто использует эти выражения. Приказ людям делать какие-то вещи — это форма коммуникации, и она действительно предполагает «обращение» к ним, то есть привлечение их внимания или принятие шагов, чтобы привлечь его, но принятие законов для людей этого не делает. Таким образом, грабитель одним и тем же выражением — «Давай эти банкноты» — выражает свое желание, чтобы клерк сделал нечто, и действительно обращается к клерку, то есть делает то, чего вполне достаточно для того, чтобы клерк обратил свое внимание на это выражение. Если бы грабитель не сделал последнего, а просто произнес те же слова в пустой комнате, он бы вообще не обратился к клерку и не приказал бы ему сделать что-либо, мы могли бы описать эту ситуацию как такую, где грабитель просто произнес слова: «Давай эти деньги». В этом отношении законотворчество отличается от приказания людям делать нечто, и мы должны принимать в расчет это отличие, используя эту простую идею в качестве модели права. Действительно, может оказаться желательным, чтобы законы, после того как они были приняты, как можно скорее были предложены вниманию тех, к кому они применяются. Цель законодателя при создании законов была бы не достигнута, если бы это обычно не делалось, и правовые системы часто обеспечивают это с помощью специальных правил, касающихся обнародования. Но законы могут быть полноценными законами и до того, как это сделано, и даже если это вовсе и не сделано. В отсутствие особых правил, предписывающих противоположное, законы являются валидно принятыми, даже если тем, кто подлежит их действию, приходится самостоятельно искать, какие законы были приняты и к кому они относятся. Что обычно имеется в виду теми, кто говорит о том, что законы «обращены» к определенным лицам, — так это то, что существуют лица, к которым отдельный закон применяется, то есть от кого он требует вести себя определенным образом. Если мы используем здесь слово «обращен», нам, может, не удастся заметить важную разницу между принятием закона и отдачей персонального приказа, а также мы можем спутать два различных вопроса: «К кому этот закон применяется?» и «Кому он был оглашен?»

Кроме введения свойства всеобщности, в ситуации грабителя мы должны сделать и более фундаментальное изменение, если нам необходимо иметь более правдоподобную ситуацию, в которой присутствует закон. Истинным является то, что в некотором смысле грабитель обладает контролем над клерком или властью над ним; это заключается в его временной способности сделать угрозу, которая вполне может быть достаточной для того, чтобы заставить клерка выполнить то конкретное дело, которые ему сказано сделать. Не существует никакой другой формы отношения превосходства и подчинения между двумя людьми, кроме этой кратковременной принудительной формы. Но для целей грабителя этого может быть достаточно, ибо простой приказ лицом к лицу «Давай эти деньги, или я буду стрелять» прекращает существование вместе с этой ситуацией. Грабитель не отдает банковскому клерку (хотя он и может делать это в отношении банды своих соучастников) постоянных приказов, которым следуют время от времени те или иные группы лиц. Несмотря на это, законы преимущественно имеют эту «постоянную» или устойчивую характеристику. Следовательно, если мы используем это понятие приказов, подкрепленных угрозами, как объяснение того, что такое закон, мы должны попытаться воспроизвести этот продолжительный характер, который имеют законы.

Значит, мы должны предположить, что существует общая убежденность со стороны тех, к кому применяются общие приказы, в том, что за неподчинением, вероятно, последует приведение угроз в действие не только при первом оглашении приказа, но непрерывно до тех пор, пока приказ не будет отменен или аннулирован. Эта непрерывная убежденность в последствиях неподчинения, можно сказать, сохраняет исходные приказы живыми или устойчивыми, хотя, как мы увидим позже, существует трудность в анализе устойчивого характера законов в этих простых терминах. Конечно, совпадение многих факторов, которые невозможно воспроизвести в ситуации с грабителем, может в действительности требоваться для того, чтобы такая общая убежденность в вероятности претворения угроз в реальность существовала: может быть так, что власть исполнять угрозы, прилагаемая к таким постоянным приказам, может осуществляться в действительности и считаться существующей лишь тогда, когда было бы известно, что некоторое значительное количество населения готово и само подчиняться добровольно, то есть независимо от страха наказания, и содействовать исполнению наказания в отношении тех, кто не подчинился.

Каким бы ни было основание этой всеобщей убежденности в вероятности приведения угроз в исполнение, мы должны отличать от этого следующую необходимую черту, которую мы должны добавить к ситуации с грабителем, если хотим приблизить ее к установленной ситуации, в которой присутствует закон. Мы должны предположить, что, каковы бы ни были мотивы, большинству приказов большинство тех, к кому они обращены, чаще подчиняются, чем не подчиняются. Мы здесь назовем это, следуя Остину, «общей привычкой подчинения» и заметим, как и он, что, подобно многим другим аспектам права, это существенно расплывчатое и неточное понятие. Вопрос о том, какое количество людей и какому количеству приказов должно подчиняться и в течение какого времени, для того, чтобы имелось право, позволяет дать на него ответ не в большей степени, нежели вопрос о том, насколько мало волос должен иметь человек, чтобы быть лысым. Но в этом факте общего подчинения содержится ключевое различие между законами и исходным простым случаем с приказом грабителя. Простое временное господство одного человека над другим естественно считается полярно противоположным закону с его относительно продолжительным и определенным характером, и, конечно, в большинстве правовых систем осуществить такую краткосрочную принудительную власть (какую, например, имеет грабитель) означало бы совершить уголовное преступление. Действительно, остается неочевидным, достаточно ли на самом деле этого простого, хотя и, по общему признанию, туманного, понятия общего привычного подчинения общим приказам, подкрепленным угрозами, для того чтобы воспроизвести определенный (settled) характер и непрерывность, которые имеет правовая система.

[10] J. D. March, "Sociological Jurisprudence Revisited", 8 Stanford Law Review (1956), p. 518.

[11] Grag, loc. cit.

[12] Исповедь, XIV. 17.

[13] J.L. Austin, "A Plea for Excuses", Proceedings of Aristotelian Society, vol. 57 (1956-1957), p. 8.

[14] Adressed to the community at large", Austin, above, p. 1 n. 4 at p. 22.