Великие реформы императора Александра II, в ходе которых были введены и некоторые послабления для евреев, увенчала военная реформа 1874 года. Точнее, в 1874 году завершились преобразования в военной сфере, начатые после поражения в несчастливой Крымской войне. По имени военного министра графа Дмитрия Милютина военную реформу иногда именуют милютинской. Мы не собираемся анализировать здесь военную реформу в целом. Нас интересует прежде всего то, что затрагивало евреев, – радикальное изменение системы комплектования армии. 1 января 1874 года манифестом императора Александра II вместо рекрутской повинности была введена всеобщая воинская повинность.
Воинская повинность распространялась на всех мужчин, достигших к 1 января каждого года двадцати лет, независимо от социального происхождения. Срок службы в сухопутных войсках был установлен в шесть лет действительной службы и девять лет пребывания в запасе, на флоте – семь лет и три года соответственно. Сроки службы, по современным понятиям, чудовищные, но по сравнению с двадцатипятилетней рекрутчиной это было явное облегчение (напомню, что институт кантонистов был отменен еще в 1856 году). Так что теперь можно было не оплакивать призванного в армию как покойника – родственники имели все основания дождаться его возвращения домой. Кроме того, закон предусматривал льготы по семейному положению, образованию и некоторым другим основаниям. В результате свыше половины призывников освобождались от службы.
Автор фундаментального исследования о евреях в русской армии американский историк Йоханан Петровский-Штерн совершенно справедливо считает, что служба в армии была еще одной формой интеграции евреев в русское общество. Он пишет, что «у русской армии сложилась репутация безусловно антисемитского, если не самого антисемитского, учреждения дореволюционной России». Однако, по его словам, «это расхожее мнение, принятое как само собой разумеющееся русскими и еврейскими историками, требует решительной переоценки». На наш взгляд, материал, приведенный в книге самого Петровского-Штерна, так же как другие источники, решительно противоречит «ревизионистскому» заключению исследователя.
В отношении службы евреев в армии действовал целый ряд ограничений. Так, евреи не могли быть произведены в офицеры. Хотя Устав о воинской повинности 1874 года не содержал специальных ограничений для евреев, целый ряд внесенных позднее поправок и разного рода указов сделал это практически невозможным. В период с 1874 года, то есть начиная с милютинской военной реформы, по 1917-й в офицеры были произведены девять евреев. Восемь из них были детьми крупных банкиров и получили офицерские чины в порядке исключения. Причем изначально предполагалось, что служить в армии они не будут.
Лишь один некрещеный еврей из «простых» – Гетцель Цам, бывший кантонист – сумел в 1876 году, когда ему было уже за тридцать, в виде исключения получить право сдать экзамен на первый офицерский чин. Несмотря на отличную службу, его продвижение по ступеням военной иерархии шло крайне медленно, и чин капитана он получил, лишь уйдя в отставку в пятидесятилетнем возрасте. Последним из иудеев был произведен в офицеры в 1886 году пятый сын барона Горация Гинцбурга – Авраам-Альфред. Этот эпизод послужил для императора Александра III, разрешившего производство эстандарт-юнкера барона Гинцбурга в корнеты, поводом запретить подобное в будущем. По другим данным, офицеров-евреев насчитывалось двенадцать, но это, разумеется, не меняет общей картины.
Евреи постоянно находились в армии под подозрением. Их подозревали в отсутствии патриотизма, потворстве своим единоверцам, нерадивом несении службы. Так, ответственность за плохое состояние санитарной службы в западных военных округах была возложена на военных врачей-евреев, следствием чего стал циркуляр военного министра П. С. Ванновского от 10 апреля 1882 года «О приведении в исполнение мер по ограничению наплыва лиц Моисеева закона в военно-медицинскую службу». Министерство озаботилось также переводом врачей-евреев в Туркестанский и Восточно-Сибирский военные округа. Ограничения коснулись евреев-фельдшеров и аптекарских учеников.
Евреи и католики (фактически – поляки) не допускались на должности писарей, телеграфистов, мастеровых, чертежников, кондукторов, машинистов, мельников, оружейников, служащих инженерных войск, приемщиков вещевых складов, аптечных и ветеринарных фельдшеров, врачей и фельдшеров в западных военных округах, а также рядовых крепостных гарнизонов. Нетрудно заметить, что в евреях видели потенциальных изменников, саботажников и мошенников. Чем еще можно объяснить запрещение евреям занимать должности, связанные с доступом к материальным ценностям, военной технике и секретной информации?
Перечисленные запрещения, введенные еще в министерство Ванновского (1881–1898), соблюдались нестрого, иногда вовсе отменялись, ибо крестьяне, составлявшие подавляющее большинство рядовых русской армии, далеко не всегда могли заместить должности, требовавшие специальной подготовки или определенного уровня грамотности. Так что приходилось прибегать к услугам евреев, поляков и других инородцев.
В записке, подготовленной старшим чиновником Собственной Его Императорского Величества канцелярии Павлом Менделеевым для председателя Комитета министров С. Ю. Витте в 1904 году и обосновывающей ослабление ограничений для евреев, говорилось:
Менделеев ссылался на отчеты «Правительственного вестника», согласно которым в 1892 году из общего числа принятых в империи на действительную службу 260 307 человек евреев было 15 438, то есть 6,29%; в 1893 году всего было принято 257 224 человека, из них евреев – 15 366, или 5,84%; в 1894-м – 268 351, из них евреев 14 171, или 5,25%; в 1895 году – 272 992, из них евреев 14 188, или 5,2%. Общее же число евреев в России по переписи 1897 года составляло 5 189 000, или 4,73% от всего населения.
Согласно переписи 1897 года, евреи составляли приблизительно 11% всех призывников в пределах Черты оседлости. Между тем в период с 1890 по 1903 год доля евреев среди призванных в армию в пределах Черты колебалась между 12,9% и 15%. В 1904–1909 годах она заметно снижается, находясь между 9% и 10,4%. Нетрудно заметить, что сокращение числа призванных приходится на период интенсивной эмиграции, пик которой относится к 1903–1907 годам, когда из страны уехали около полумиллиона евреев.
Свыше 90% солдат-евреев в войсках Петербургского, Киевского, Виленского и Варшавского военных округов служили на строевых должностях. Львиная доля (средние цифры по трем округам – Петербургскому, Варшавскому и Виленскому) служила в пехоте – 76,3%, 6,3% – в артиллерии, 4% – в кавалерии, 1,2% – в инженерных войсках. На нестроевых должностях, к примеру в 1908 году, состояло в Киевском военном округе 5% от всех военнослужащих-евреев, в Варшавском – 2,5%, Виленском – 2,4%. Несмотря на эмиграцию и вполне объяснимое нежелание служить в армии, где они оказывались на положении париев, евреи в конечном счете давали больше новобранцев по отношению к мужскому еврейскому населению призывного возраста, чем любая другая этническая группа Российской империи; не были они и «наиболее уклоняющейся группой». Таким образом, распространенные в русском обществе представления о масштабах уклонения евреев от воинской службы и их преимущественной службе на нестроевых должностях не подтверждаются статистически. Для нас в данном случае важно не столько то, что было на самом деле, сколько то, что думали о евреях в армии большинство русских офицеров.
Евреи находились под подозрением как потенциальные смутьяны, причем именно в таком духе инструктировалось офицерство. С одобрения военного министра А. Ф. Редигера в период революции 1905–1907 годов в войсках был распространен секретный циркуляр, в котором, в частности, говорилось, что
Показательны ответы на вопросы анкеты «о служебных и нравственных качествах нижних чинов иудейского исповедания», распространенной среди высшего генералитета империи в 1912 году. Все пятьдесят опрошенных старших воинских начальников признали наличие евреев в рядах армии вредным. Однако высказали желание совершенно избавиться от них тридцать четыре, причем «категорически» – двадцать восемь, а шестеро – с различными оговорками. Необходимость примириться, по тем или иным соображениям, с пребыванием евреев в армии признали шестнадцать генералов. Предлагались различные варианты минимизации вреда, приносимого евреями, например удаление их из строевых частей и использование на нестроевых должностях; правда, расчеты показали, что евреев в армии больше, чем нестроевых должностей. Суммируя высказанные мнения, тогдашний начальник Генерального штаба генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский в записке на имя военного министра В. А. Сухомлинова от 11 января 1913 года подытожил:
Сухомлинов наложил резолюцию: «Исходным пожеланием признаю совершенное удаление евреев из армии». Такого же взгляда придерживался и император Николай II, неизменно соглашавшийся с соображениями некоторых командующих военными округами или губернаторов о необходимости удаления евреев из армии, высказывавшихся в их отчетах за 1907–1910 годы. Отметим, что наряду с Жилинским записку подписал генерал А. С. Лукомский, начальник мобилизационного отдела Главного управления Генерального штаба, впоследствии – председатель Особого совещания при Главнокомандующем Вооруженными силами Юга России генерале А. И. Деникине. Среди анкетируемых был генерал М. В. Алексеев, впоследствии фактически командовавший русской армией в период Первой мировой войны при номинальном главнокомандующем императоре Николае II. Он стал основоположником Добровольческой армии в период Гражданской войны, то есть положил начало Белому движению. В 1912 году Алексеев входил в число тех, кто был склонен мириться с пребыванием евреев в армии.
Йоханан Петровский-Штерн ставит под сомнение адекватность отражения настроений армейского офицерства в цитированной выше анкете. Он полагает, что генералитет прилаживался к известному ему высочайшему мнению, и считает неслучайным тот факт, что «среди опрошенных не было ни одного полковника», как и вообще тех, «кто непосредственно сталкивался с еврейскими солдатами, а не судил о них, исходя из высочайшего на сей предмет мнения, разглагольствований консервативной прессы или ходячих предрассудков».
Аргументация не очень убедительная. Полковникам в самом деле не вручили анкету преднамеренно, ибо она была предназначена для высшего генералитета; однако, во-первых, генералами не рождаются и все опрошенные побывали в свое время полковниками, так же как и младшими офицерами, и лично сталкивались с еврейскими солдатами; во-вторых, нет никаких оснований полагать, что все полсотни генералов были приспособленцами и «лукавыми царедворцами» и не отражали мнение военной среды; в-третьих, полковники и прочие офицеры могли с таким же успехом читать консервативную прессу и быть подверженными «ходячим предрассудкам».
На рубеже XIX и XX столетий и особенно в 1907–1914 годах в русском обществе наблюдался заметный рост ксенофобии, в особенности антисемитизма, что, конечно, затронуло и армию. На этом фоне в 1912 году был принят новый воинский Устав, юридически закрепивший все антиеврейские ограничения по воинской службе, введенные различными циркулярами с начала 1880-х до конца 1900-х годов. По словам Петровского-Штерна, воинский Устав «воспринимался левыми думскими депутатами как антисемитский» (курсив мой. – О. Б.). Тем не менее, полагает исследователь, «на фоне мнений высших военных чинов его следует оценивать иначе». «Иначе» его, на наш взгляд, оценить невозможно. Он не только воспринимался некоторыми современниками как антисемитский, но и бесспорно был таковым.
Наряду с традиционными для христианского (в данном случае православного) общества антииудаистическими предубеждениями и возможным влиянием определенного толка публицистики отметим еще один источник антисемитских настроений среди офицерства – «научный». Среди обязательных предметов, преподававшихся в военных училищах и академиях, были военная география и военная статистика. Авторы учебников обращали особое внимание на состав и «качество» населения, разделяя его на надежные и ненадежные «элементы». Идеальным для военных статистиков представлялось моноэтническое население, говорящее на одном языке.
Таким образом, этническое ядро империи представлялось здоровым и надежным, в то время как население окраин – нежелательным и ненадежным. Русским, с точки зрения военных статистиков, были присущи такие качества, как патриотизм и лояльность, в то время как евреи характеризовались как непатриотичные, алчные и эгоистичные, поляки и мусульмане – как чуждые и ненадежные. Российские военные статистики были в курсе новейших расовых теорий. Так, автор учебника военной географии В. Р. Канненберг ссылался на Эрнеста Ренана, указывая на склонность евреев к сепаратизму.
На рубеже веков, и в особенности после революции 1905–1907 годов, этническая принадлежность становилась, с точки зрения российской военной науки, важнейшей категорией, определявшей «качество» и «надежность» населения. Полдюжины наиболее распространенных учебников военной статистики и военной географии, которые использовались в кадетских корпусах и военных училищах, содержали «классификацию» населения, рассуждения о его надежных и ненадежных «элементах». Американский историк Питер Холквист пишет:
Картина была на самом деле несколько сложнее. Забегая вперед, скажем, что царские министры возражали против депортации еврейского населения в период Первой мировой войны и противостояли Ставке вовсе не по религиозным, а по гораздо более прагматическим соображениям. Ведь легче было выселить, чем как-то обустроить евреев в местах нового проживания, а эта забота ложилась именно на гражданские власти. Депортации стоили для них недешево в прямом смысле этого слова. Против фактической отмены Черты оседлости, решение о которой было принято на заседаниях Совета министров в начале августа 1915 года, выступил только министр путей сообщения С. В. Рухлов, что вполне объяснимо: именно по железным дорогам предстояло перевозить беженцев и выселенцев из прифронтовой полосы. А они и так работали на износ.
Насилие по отношению к евреям весьма негативно сказывались на имидже России за границей и затрудняли получение кредитов, особенно в США. Не случайно среди министров, выступавших против безумной политики военных, были министры финансов и иностранных дел. Антисемитизм офицеров был, конечно, воспитан не только в учебных аудиториях. Но в целом высказанные Холквистом соображения дополняют картину и до некоторой степени объясняют последующую практику военных в период Первой мировой и Гражданской войн.
Евреи не рвались в армию и использовали всевозможные способы избежать воинской повинности. Нежелание идти в армию или посылать туда своих детей было одним из важнейших мотивов эмиграции.
По уверениям генерала А. И. Деникина, одного из самых прогрессивных российских военачальников и будущего вождя Белого движения, «национального вопроса» в казарме не существовало. В 1910–1914 годах полковник Антон Деникин командовал Архангелогородским полком и знал о «еврейском вопросе» в тогдашней армии не понаслышке:
Однако, судя по всему, нарисованная Деникиным картина в реальности была гораздо страшнее. Вряд ли только «малой культурностью» еврейской массы можно объяснить описываемое им «дикое явление» – самокалечение призывников, не желавших ни под каким видом идти в армию. По словам Деникина, существовал «целый „институт“ подпольных „докторов“, отрезавших своим „пациентам“ пальцы ног, прокалывавших барабанную перепонку, вырывавших все зубы, вызывавших острое воспаление века и т. п.».
Сведения о способах членовредительства, описанных Деникиным, большого доверия не вызывают, но в наличии самого «института» сомневаться не приходится. Сохранились свидетельства с «еврейской стороны», рассказывающие о деталях этой подпольной «индустрии». Приведем красочный рассказ Лейбы Абрамовича Ягудина (1874–1964), жившего в середине 1890-х годов в Великих Луках Псковской губернии. В 1895 году Лейбе исполнялся двадцать один год, то есть по тогдашним законам он достигал призывного возраста. Так как царская администрация не слишком верила документам о возрасте евреев, в мае Лейбу вызвали в Великолуцкое уездное по воинской повинности присутствие. Врачи произвели «определение возраста Игудину по наружному виду и признали, что он родился в 1874 году до первого октября».
За несколько месяцев до призыва Ягудин решил «мориться», с тем чтобы предстать перед медицинской комиссией в таком состоянии, чтобы его непригодность к военной службе не вызвала у врачей сомнений. В Великих Луках, где все были на виду, «мориться» было опасно из-за возможных доносов. Лейба уехал в Псков, где нашел нужного «специалиста». Он вспоминал:
Настроение некоторой и, по-видимому, немалой части евреев-военнослужащих отразилось в письме Давида Школьника своим родственникам или близким знакомым в США. Школьник, уроженец Мелитополя Таврической губернии (во всяком случае, там жил его отец), был призван в 1911 году на военную службу. Судя по стилю письма, человек он был образованный. Письмо Школьника, датированное 2 декабря 1912 года, было перлюстрировано. Он писал, что терпеливо несет тяготы военной службы и, может быть, нес бы их до конца, но события последнего времени, а именно угроза войны с Австро-Венгрией, заставили его «усиленно подумать о разрыве с нашей родиной-мачехой». Школьник писал:
Проблемой для него было лишь куда ехать, ибо часть семьи оказалась к тому времени в Аргентине, часть – в США, часть оставалась в России. Любопытно в то же время, что разрыв с родиной-мачехой был непрост для автора письма и лишь перспектива «ада физических и нравственных страданий» в случае войны побуждала его к этому шагу. «Легко сказать, – писал он людям, уже сделавшим выбор и перебравшимся за океан, – порвать навсегда со всем тем, что вошло уже в плоть и кровь на протяжении веков и поколений. Я не сомневаюсь, что у большинства иммигрантов эта рана никогда не заживает». Судя по тому, что письмо было перехвачено, вряд ли его автору удалось осуществить свое намерение.