— Никто не узнает, — твердо ответил я. — Мы оба заинтересованы в секретности. И в том, чтобы справедливость восторжествовала.
Рожков горько усмехнулся:
— Справедливость… Громкое слово. Но я действительно считаю, что ваш эксперимент полезен для страны. Я видел цифры, видел реальные результаты. А теперь вынужден собирать «компромат» на честных людей.
— Почему вы согласились помогать мне? — прямо спросил я.
Оперуполномоченный помолчал, словно взвешивая, насколько откровенным может быть:
— У меня техническое образование, — наконец ответил он. — До работы в ОГПУ я был инженером на Путиловском заводе. Я понимаю, что такое эффективность производства, что такое энтузиазм рабочих. Ваш «промышленный НЭП» это шанс для нашей промышленности сделать настоящий рывок. Без надрыва, без миллионов жертв. Да и потом, мы с вами уже не первый раз работаем. Знаю вас, как облупленного. Уж кто-кто, а вы явно не вредитель для страны.
Он открыл папку и достал несколько листов, исписанных мелким почерком:
— Вот материалы, которых нет в официальных досье. То, что Каганович и его люди собирают для удара по вам и вашим соратникам. Здесь списки людей, готовящихся к аресту, предполагаемые обвинения, места планируемых диверсий.
Я быстро просмотрел документы. Информация была бесценной.
Теперь я знал, кого из сотрудников следует временно перевести на другие объекты, какие предприятия будут мишенями для диверсий, какие обвинения готовятся против ключевых фигур эксперимента.
— Это очень поможет нам, — искренне сказал я. — Что еще вы можете сообщить о Шкуратове?
Рожков усмехнулся:
— Шкуратов… Тот еще типаж. Публично аскет и пуританин, а в реальности… — он достал из внутреннего кармана пиджака фотографию. — Вот его дача в Серебряном Бору. Построена в прошлом году. Три этажа, отдельная баня, даже теннисный корт. И все это на скромную зарплату председателя ЦКК.
Фотография подтверждала слова Мышкина. Роскошный особняк выглядел вызывающе на фоне официальной пропаганды скромности и самоотверженности.
— А вот еще, — Рожков протянул второй снимок. — Его «племянница», с которой он проводит выходные на даче. На самом деле актриса из Камерного театра.
— Отлично, — я аккуратно спрятал фотографии. — Что насчет Лопухина?
— С ним еще интереснее, — оперуполномоченный извлек из папки потрепанную тетрадь. — Его диссертация 1926 года. А вот выдержки из работ американского экономиста Келлера, 1924 год. Целые страницы совпадают дословно. И это не единственный случай плагиата.
Мы продолжали обсуждать детали еще около часа. Рожков оказался настоящей сокровищницей информации, предоставил материалы на всех членов комиссии, планы Кагановича, детали предстоящих акций против экспериментальных предприятий.
— Последний вопрос, — сказал я, когда беседа подходила к концу. — Что с Шаляпиным? Можно ли ему помочь?
Рожков нахмурился:
— Сложно. Его ведет Горбунов, один из самых опытных следователей. Пока Шаляпин держится, не подписывает признательные показания. Но долго так продолжаться не может. Горбунов умеет ломать людей.
— Нам нужно вытащить его оттуда, — твердо сказал я.
— Невозможно без санкции самого высокого начальства. Но, — Рожков задумался на мгновение, — есть обходной путь. Если бы Орджоникидзе официально затребовал Шаляпина как ключевого специалиста для какого-нибудь сверхважного проекта с личной гарантией наркома…
Я мысленно отметил этот вариант. Серго мог помочь с этим, если правильно подать идею.
— Спасибо, товарищ Рожков. Вы оказали неоценимую услугу.
— Только помните, — он понизил голос. — Наши встречи должны оставаться в абсолютной тайне. Ни записей, ни свидетелей.
— Разумеется, — я поднялся. — Следующий контакт через неделю, уже через Мышкина.
Покидая конспиративную квартиру, я чувствовал смешанные эмоции. С одной стороны, информация, полученная от Рожкова, давала серьезные преимущества в борьбе с Кагановичем. С другой, я отчетливо понимал, что вступаю на скользкий путь интриг и манипуляций, от чего в последнее время сознательно отказывался.
Но выбора не было. Только так можно было спасти «промышленный НЭП» и изменить будущее страны.
На улице меня ждал неприметный служебный автомобиль «ГАЗ-А». Мышкин сидел за рулем, настороженно осматривая окрестности.