— Товарищи, я выслушал все мнения. Ситуация действительно сложная. С одной стороны, экономические результаты эксперимента товарища Краснова впечатляют. С другой, возникают серьезные идеологические вопросы.
Он вернулся к своему месту и сел, глядя прямо на меня:
— Товарищ Краснов, ваш эксперимент продолжается, но под усиленным контролем. Создадим специальную комиссию из представителей ЦК, ВСНХ, Госплана и ОГПУ для постоянного наблюдения за экспериментальными предприятиями.
Я едва сдержал вздох облегчения. Не победа, но и не поражение.
Но Сталин еще не закончил:
— Однако должен предупредить вас, товарищ Краснов. Мне не нравятся эти аварии и диверсии. Возможно, они действительно направлены против вашего эксперимента, как утверждает товарищ Орджоникидзе. Но факт остается фактом. Ваша модель управления создает условия для таких происшествий.
Он сделал паузу, выпуская кольцо дыма:
— Даю вам два месяца. За это время вы должны доказать, что ваш эксперимент не только экономически эффективен, но и идеологически выдержан. Никаких аварий, никаких проявлений мелкобуржуазных настроений. В противном случае…
Он не закончил фразу, но и так все было понятно.
— Товарищ Каганович возглавит наблюдательную комиссию, — добавил Сталин. — Товарищ Орджоникидзе будет представлять интересы наркомата тяжелой промышленности. Через два месяца жду окончательных результатов и принимаю решение о дальнейшей судьбе эксперимента.
Он обвел взглядом присутствующих:
— На этом все, товарищи.
Каганович не смог скрыть торжествующей улыбки. Для него это была почти победа. Он получил контроль над экспериментом и мог теперь использовать свое положение для его дискредитации.
Молотов и Куйбышев сохраняли непроницаемые выражения лиц. Орджоникидзе хмурился, явно недовольный решением.
Сталин поднялся, давая понять, что совещание окончено. Все встали.
Когда мы вышли из зала, Орджоникидзе схватил меня за локоть и отвел в сторону:
— Не отчаивайся, Леонид. Это еще не конец. Два месяца достаточный срок, чтобы переломить ситуацию.
— Каганович задушит эксперимент, — мрачно ответил я. — Теперь у него все рычаги в руках.
— Не недооценивай Кобу, — тихо произнес Серго. — Он дал тебе шанс. Используй его.
Мы спустились по широкой лестнице и вышли на морозный воздух. Над Кремлем висело серое небо, обещавшее скорую непогоду.
— Что ты собираешься делать? — спросил Орджоникидзе, когда мы шли к машинам.
— Бороться, — твердо ответил я. — Но теперь по-другому.
В служебном автомобиле меня уже ждал Мышкин. По его напряженному лицу я понял, что он уже знает результат совещания.
— Не самый худший вариант, Леонид Иванович, — тихо произнес он, когда машина тронулась. — По крайней мере, эксперимент продолжается.
Я молча смотрел в окно на проплывающие мимо кремлевские стены. Внутри кипела решимость. Я прошел через слишком многое, пока добирался сюда. И никогда не отступал.
— Алексей Григорьевич, — наконец произнес я, поворачиваясь к Мышкину. — Помните, вы предлагали использовать компромат на некоторых членов комиссии Кагановича? Я тогда отказался.
— Помню, — кивнул он. — Вы сказали, что хотите действовать честно.
— Я ошибался, — жестко ответил я. — Честные методы в этой борьбе не работают. Нас пытаются уничтожить всеми средствами: клеветой, провокациями, диверсиями. И мы будем отвечать тем же.
Мышкин удивленно поднял брови:
— Вы уверены, Леонид Иванович? Это очень рискованно.