Мишель Нострадамус. Заглянувший в грядущее: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Гнилостные испарения медицина XVI века считала главной причиной чумы, хотя суеверия предыдущих веков знали и другую причину — происки дьявола, который использовал как своих агентов ведьм, колдунов и иноверцев, главным образом евреев. Ходили слухи, что евреи делают из чумных бубонов умерших снадобье, которым мажут дверные ручки, скамьи в церкви, замки, отравляют колодцы, чтобы болезнь распространялась как можно шире. В зараженных городах нередко совершались погромы, хотя было очевидно, что евреи тоже умирают от чумы. Было и немало самосудов над мнимыми ведьмами, которых тоже считали «сеятелями чумы», хотя церковь официально отвергала подобные представления. Под подозрение попадал любой человек, замеченный в зараженном районе. Есть версия, что слухи о «сеятелях» распускали в первую очередь мародеры, заинтересованные в том, чтобы спокойно, без свидетелей выносить имущество из кварталов, где свирепствовала чума. Эти вещи они продавали, что, конечно же, тоже способствовало распространению эпидемии.

В борьбе с чумой врачи использовали привычные средства — кровопускание и прижигание больных мест, прежде всего бубонов под мышками. На раннем этапе заболевания это действительно могло помочь, если только зараженный чумой человек не умирал от болевого шока. Другим способом было обеззараживание воздуха, о чем Фракасторо писал: «Следует опасаться воздуха, который окружает больного. Поэтому следует открывать окна и двери, особенно обращенные на север, а вокруг больного должны быть пахучие и холодные цветы и плоды: розы, волчьи ягоды, ненюфары, фиалки, тыквы, персики; кроме того, следует делать окуривания из розовой воды, камфоры и гвоздики… Для того чтобы вдыхаемый воздух входил более чистым, всегда держи во рту или зерна можжевельника, или корень горечавки, или корицу, или лимонное семя. Следует также смазывать ноздри губкой, пропитанной уксусом или розовой водой»[7].

Зараженные дома окуривали дымом душистых трав или просто сена, политого вином и уксусом, опрыскивали розовой водой с гем же уксусом. Уксус как средство, препятствующее гниению, рекомендовалось употреблять с пищей, как и другие обеззараживающие продукты — лук и чеснок. На полном серьезе считалось полезным носить драгоценности, охраняющие от яда — изумруд, бирюзу и аметист. Сами врачи, чтобы защититься от чумы, носили знаменитые балахоны из непромокаемой ткани, шляпы с защитными очками и накладные носы-респираторы с ароматическими веществами. Хотя этот костюм считают средневековым, он впервые появился именно в эпоху Возрождения. Чтобы сообщить о своем появлении, врачи привязывали к ногам бубенцы или несли в руках трещотку; по этому сигналу жители зараженных районов должны были выносить больных во двор, чтобы доктор мог осмотреть их. Тех, кому уже нельзя было помочь, забирала похоронная телега, объезжавшая город на рассвете. Тела хоронили в братских могилах, пересыпая негашеной известью, чтобы предотвратить дальнейшее распространение заразы. Часто население скрывало больных от врачей или вообще прогоняло их; самые темные считали, что именно врачи разносят чуму (в России так думали еще в XVIII веке), другие боялись, что их заболевших родственников увезут и похоронят живьем.

В конце 1544 года чума пришла в Марсель, где в то время находился Нострадамус, прибывший из Лотарингии. Он активно включился в борьбу с эпидемией под руководством местного врача Луи Серра, о котором позже отзывался весьма лестно. Остальные марсельские эскулапы такой похвалы не удостоились — он в сердцах назвал их «худшими в королевстве», поскольку они не поддержали его способы профилактики чумы. Очевидно, в следующем году, когда болезнь пошла на убыль, доктор покинул Марсель. Весной 1546 года новый натиск чумы застал его в провансальской столице Эксе. Этот город, как и Марсель, славился своей антисанитарией — мусор и отбросы здесь выкидывали прямо на улицу, в них копошились полчища крыс — главных разносчиков чумы. Когда началась эпидемия, местные врачи умерли или бежали, и муниципалитет пригласил медиков из других городов. Нострадамус, находившийся в то время в Авиньоне, откликнулся на призыв одним из первых.

В своей «Книжице» он так описывал события в Эксе:

«Чума… началась в последний день мая и продолжалась целых девять месяцев, когда люди умирали все подряд, всех возрастов, в таких количествах, что кладбища оказались сплошь заполнены мертвецами, и не находилось более освященной земли, чтобы их хоронить. Большая часть на второй день впадала в лихорадку; на тех, кто впал в лихорадку, появлялись пятна, а те, на ком они появлялись, скоропостижно умирали. После смерти каждый был покрыт черными пятнами. Контагий был столь силен и зловреден, что было достаточно приблизиться менее чем на пять шагов к зачумленному, чтобы каждый, кто это сделал, оказался пораженным. И на многих появлялись язвы, спереди и сзади; и они не жили более шести дней. Кровопускания и укрепляющие лекарства оказывались неэффективными. Когда проводили осмотр города и удаляли из него зачумленных, на другое утро их было еще больше, чем накануне… Многие, запятнанные чумой, кидались в колодцы; иные выбрасывались из своих окон. Другие, у кого были язвы сзади плеча и спереди грудной железы, испытывали носовое кровотечение, которое продолжалось и ночью и днем, пока они не умирали. Короче говоря, отчаяние было столь велико, что часто умирали в отсутствие стакана воды, с серебром и золотом в руках… Среди всех достопамятных событий, которые я видел, была женщина, которая звала меня из окна. Я разглядел, что она в одиночестве шила себе саван, начиная с ног. Подошла санитарная команда. Я пожелал войти в дом этой женщины и нашел ее лежащей мертвой посреди дома, рядом со своей наполовину сшитой плащаницей»[8].

Нострадамус изобрел снадобье, которое, по его словам, сумело остановить распространение чумы. Вот его рецепт из той же «Книжицы»: «Возьмите… опилки кипариса самого зеленого, какой только сможете найти — одну унцию.

„Пляски смерти“: чума поражает типографских работников. Гравюра XVI в.

Флорентийского ириса — шесть унций. Гвоздики — три унции. Ароматического тростника — три драхмы. Алоэ — шесть драхм. Разотрите все это в порошок и позаботьтесь о том, чтобы оно не выветрилось. Затем возьмите красные зрелые розы, три или четыре сотни, хорошо очищенные, самые свежие и собранные до росы, тщательно разотрите их и смешайте с полученным порошком. Когда все хорошо перемешается, изготовьте из этого маленькие плоские шарики, сделайте из них род пилюль с отверстиями посредине и высушите в тени… Все, кто этим пользовались, спасались, и наоборот». Шарики полагалось постоянно держать во рту во избежание заражения; в этом лекар-стве не было ничего нового в сравнении со средствами, рекомендуемыми тем же Фракасторо. Вероятно, оно мало помогало борьбе с болезнью — как, впрочем, и все меры до изобретения в XIX веке противочумной сыворотки. Часто утверждается, что Нострадамус впервые внедрил нормы гигиены — к примеру, велел врачам и всем прочим после контакта с больными мыть руки и менять одежду. В документах об этом ничего не сказано, хотя такая мера наверняка была бы полезна.

Как бы то ни было, именно в Эксе Нострадамус заслужил славу успешного борца с чумой. Причины заключались не в успешности этой борьбы, а в решительности мер доктора и в бесстрашии, с которым он посещал больных, раздавая им свои пилюли. Городские власти взяли его на содержание, которое продолжали выплачивать и после того, как чума пошла на убыль, — это случилось в феврале 1546 года. Есть версия, что муниципалитет Экса платил ему пожизненную пенсию, но доказательств этому нет; более вероятно, что он, как утверждает Шавиньи, получал жалованье всего три года. Летом 1547 года он боролся с новой вспышкой чумы, на этот раз в Лионе, где его соратником был давний знакомый Филибер Саразен. В «Книжице» Нострадамус пишет, что Саразен научил его «первичным устоям». Если речь идет о медицине, то к моменту их встречи Мишель был уже достаточно опытным врачом. Если о религии — то он при всем сочувствии протестантам никогда не порывал с католичеством. Возможно, он говорит об астрологии — Саразен, как и весь круг Скалигера, живо интересовался этой наукой, и Нострадамус мог многому у него научиться. Их общение было недолгим: вскоре доктор-лютеранин бежал от преследований инквизиции в протестантскую Швейцарию, где прожил до самой смерти в 1573 году.

Чума в Лионе скоро прекратилась, а осенью Мишель принял судьбоносное решение — прекратить жизнь странствующего доктора, которую вел уже десять лет. Ему было за сорок, по тем временам весьма почтенный возраст, хотелось на склоне лет получить то, чего он долго был лишен — дом, семью, достаток. Скромный образ жизни и привычка к экономии позволили ему скопить скромную сумму, но она не могла обеспечить старость. Вероятно, немало средств было потрачено на эксперименты с лекарствами, покупку дорогостоящих ингредиентов и книг, которые оставались его страстью. Много лет он питал надежды на отцовское наследство — Жом де Нотрдам окончил жизнь богачом, владея несколькими домами в Сен-Реми и круглой суммой денег. На рубеже 1546 и 1547 годов Мишель получил известие о смерти отца и оглашении завещания, в соответствии с которым наследство делилось между остальными братьями, а ему досталось только пять флоринов — как уже говорилось, в компенсацию средств, потраченных на его образование. Между тем приближалось время, когда возраст должен был помешать ему работать — в жару и холод разъезжать на муле, навещая больных, писать рецепты при тусклом свете свечей… После сорока многие доктора бросали практику и шли преподавать в университет, но его эта стезя не привлекала. Возможно, он боялся противодействия медицинского сообщества, которое не раз критиковал, или инквизиции, так и не снявшей с него подозрения в ереси.

Расставаясь с привычной жизнью, он решил осесть в тихом сонном городке, где цены ниже, а бдительность борцов с еретиками не так велика. Выбор нашелся сам — маленький городок Салон-де-Кро между Эксом и Марселем, на пустоши недалеко от моря. Свое название он получил от латинского salis — когда-то здесь добывалась соль, но в Новое время скромное процветание городу обеспечивало производство мыла. В XVI веке там проживало всего 3000 человек, а сегодня город, переименованный в Салон-де-Прованс, населяют 40 тысяч жителей. Брат Мишеля Бертран женился на девушке из этого города, Томине Ру, которая и посоветовала свояку поселиться в Салоне. Она же, вероятно, познакомила его с молодой вдовой Анной Понсар по прозвищу Жемелль («близняшка»). Анна была моложе Нострадамуса почти на 20 лет; ее первый муж, адвокат Жан Бом, умер от чумы, поразившей город в предыдущем году. Их дети, если они были, тоже умерли, как и немалое число горожан. Городские власти остро нуждались в докторе и были рады, узнав, что у них намерен поселиться знаменитый борец с чумой.

Конечно, вначале ни о какой любви между Мишелем и Анной не было и речи, просто Нострадамусу требовалась «тихая гавань», а потерявшей мужа женщине — утешение и поддержка, прежде всего материальная. 11 ноября 1547 года городской нотариус оформил между ними брачный договор, который вскоре был скреплен венчанием в церкви. Брак по расчету, как часто бывает, оказался удачным: Анна была миловидной и здоровой, судя по тому, что сумела родить Нострадамусу шестерых детей. Она глубоко уважала своего мужа, не вмешивалась в его дела и не ругала за авантюры, которых в его жизни было немало. Он, в свою очередь, окружал ее в меру сил любовью и заботой, что видно по завещанию — «возлюбленной жене» он оставил всю обстановку дома и попросил ее распоряжаться наследством до совершеннолетия детей, не раз подчеркнув, что испытывает к ней «полное доверие». Ничего, кроме этого, об их отношениях мы не знаем, и домыслы о том, что Анна помогала или, напротив, мешала мужу в его ученых занятиях, остаются на совести новейших толкователей.

С годами их отношения не испытали охлаждения, судя хотя бы по тому, что до последних лет жизни Нострадамуса его семья продолжала пополняться. Его старшая дочь Мадлен появилась на свет в 1551 году, а три года спустя родился первый сын Сезар, ставший историком и биографом отца. За ним последовали Шарль, известный в Провансе поэт, Андре, сделавший карьеру в армии, а позже ушедший в монахи, и Анна, вышедшая за богатого дворянина. В 1561 году родилась последняя дочь Диана, ставшая монахиней. То, что двое из шести детей избрали духовную карьеру, говорило о том, что в доме царила обстановка католического благочестия без каких-либо примесей иудаизма либо протестанства. Анна, пережившая мужа на 16 лет, скончалась в 1582 году, все годы преданно ухаживая за могилой мужа. Получив хорошее наследство, она могла снова вступить в брак (завещание Нострадамуса предусматривало такую возможность), но не сделала этого, что тоже немало говорит об их отношениях.

Мы не знаем, где жила Анна Понсар до заключения брака. Возможно, родственники ее покойного мужа забрали их дом, как это случилось с домом Нострадамуса в Ажене, а может, она не хотела там жить из-за тяжелых воспоминаний. Во всяком случае, сразу после свадьбы Мишель купил в самом центре города, у подножия замка Шато д’ Эмери, большой трехэтажный дом на улице, носящей сейчас его имя. Его накоплений с трудом хватило на дом и обстановку; не исключено, что жене пришлось добавить свое приданое. Как обычно, на первом этаже располагались столовая и кухня, на втором — спальни домочадцев. На третьем этаже, а точнее, в мансарде под самой крышей, хозяин дома устроил обсерваторию и рабочий кабинет, где и были написаны его знаменитые труды. В прихожей дома располагалась лавка, где Нострадамус или нанятый им человек продавали изготовленные по собственным рецептам мази и притирания. Но не лекарства — как мы уже знаем, врачам строго запрещалось заниматься аптекарским ремеслом. В первые годы Мишель еще работал врачом, хотя предпочитал не ездить к больным, а принимать их у себя. Потом все более частые приступы подагры прервали его практику, и примерно с 1554 года он окончательно забросил прежнюю профессию.

«Охота к перемене мест» покинула его не сразу. Прожив в Салоне всего год, он отправился в Италию, где как раз находился его давний знакомый Франсуа Рабле — секретарь французского посла в Риме кардинала Жана дю Белле. По упорным слухам, автор «Гаргантюа и Пантагрюэля» играл в Италии роль французского разведчика, выяснявшего перспективы нового вторжения королевских войск. Быть может, Нострадамус помогал ему, хотя о своем пребывании в Риме он упоминает только мельком. Осенью 1548 года он посетил Венецию и Падую, потом отправился в ломбардский городок Савона, где совместно с аптекарем Антонио Вигерчо изобрел чудесную мазь для выведения веснушек. По его уверениям, в Италии эта мазь имела большой успех, но во Францию он ее почему-то не привез. Там же, в Савоне, он якобы встретил на улице скромного монаха по имени Феликс Перетти и предсказал, что тот станет папой. В 1585 году Перетти и правда стал папой Сикстом V, но легенда о предсказании была записана лишь много лет спустя, что ставит ее правдивость под большое сомнение.

Весной следующего, 1549 года Нострадамус посетил Милан, потом Геную и в конце лета вернулся в Салон. После этого он покидал город очень редко и неохотно, целиком посвятив себя делу, которое принесло ему славу куда более громкую, чем врачебное искусство или писательский талант.

Звездные знаки

Как уже говорилось, заниматься врачебным ремеслом Нострадамус больше не мог в силу возраста. Можно было открыть аптеку, но это означало для него понижение статуса и презрение прежних коллег. Преподавать медицину, не уезжая из Салона, он тоже не мог. Оставалось одно, чем он прежде не занимался, но был неплохо к нему подготовлен — составление астрологических предсказаний.

В середине XVI века такие предсказания заполонили европейский книжный рынок. Обычно они издавались в форме альманахов (от арабского «аль-мана», календарь), то есть ежегодных выпусков объемом 10–20 страниц, в которых умещались календарь церковных праздников, полезные советы и предсказания на самые разные темы — политика, войны, погода, виды на урожай. Все это перемежалось цитатами из Библии и античных мудрецов, хотя альманахи, предназначенные для широкой публики, чаще всего печатались не на латыни, а на французском, немецком, итальянском и так далее. Их тираж составлял 5, 10, а то и 20 тысяч экземпляров — очень много по тем временам, когда до 90 % населения Европы было неграмотно. Эти дешевые брошюрки на плохой бумаге продавались в книжных лавках, но чаще — на ярмарках, где бродячие торговцы, как позже газетчики, выкрикивали самые скандальные предсказания, завлекая публику.

В то неторопливое время альманахи на какой-либо год сочинялись весной предыдущего года. Потом они отправлялись в набор, который обычно проводился на слух: один из работников типографии зачитывал рукопись вслух, а остальные составляли ее текст из металлических литер и вставляли его в рамку, с которой делался оттиск. При таком методе неизбежно появлялись опечатки, из-за которых многие слова в изданиях Нострадамуса почти невозможно понять. Власти повсюду стремились ограничить книгопечатание; в 1534 году король Франциск I даже попытался запретить все типографии, кроме дворцовой, но потерпел неудачу. Тем не менее все книги подвергались цензуре и могли выйти только при наличии официальной привилегии — разрешения на издание. Оно выдавалось осенью, а в ноябре в Лионе — столице французского книгопечатания — проходила большая ярмарка, на которой закупали товар все книжные лавки. К этому сроку альманахи должны были выйти из типографии, что заставляло издателей спешить и еще больше увеличивало число опечаток. Еще одной проблемой были подделки: ради прибыли многие владельцы типографий выпускали пиратские издания известных авторов. Нострадамус не был исключением, причем его не только переиздавали без разрешения, но и приписывали ему предсказания других авторов, часто нелепые и безграмотные, что вызывало его гнев.

Франсуа Рабле, сам пытавшийся сочинять астрологические альманахи, в 1533 году выпустил пародию на них — «Пантагрюэлево предсказание», где, в частности, говорилось:

«В этом году слепцы почти не будут видеть, глухие будут плоховато слышать, немые будут не особо разговорчивыми, богачи будут чувствовать себя чуть лучше бедняков, а здоровые — лучше больных. Многие бараны, быки, свиньи, гуси, куры и утки умрут. Среди обезьян и верблюдов смертность будет не такой жестокой. В этом году старость будет неизлечимой — вследствие ушедших лет… Благородное Французское королевство пребудет в процветании и торжестве со всеми радостями и удовольствиями, да такими, что чужеземные народы добровольно отойдут подальше. Будут пирушки, милые утехи, тысячи озорных проделок, в которых каждый найдет удовольствие. Невиданное количество вин и лакомств, урожай репы в Лимузене, обилие каштанов в Перигоре и Дофине, обилие олив в Лангедоке, обилие песков в Олони, обилие рыбы в морях, обилие звезд в небесах, обилие соли в Бруаже. Изобилие зерна, овощей, фруктов, зелени, масел, молочных продуктов, и никакой чумы, никакой войны, никаких неприятностей, никаких тебе бедности, хлопот, меланхолии…

Италия, Романья, Неаполь, Сицилия пребудут там же, где они были в прошлом году. Они погрузятся в глубокие мечтания к концу Великого поста и станут порою предаваться сну в середине дня. Германия, Швейцария, Саксония, Страсбург, Антверпен и проч. будут процветать, если не разорятся. Торговцы реликвиями должны опасаться: в этом году предстоит не так много именин. Испания, Кастилия, Португалия, Арагон претерпят внезапные перемены к худшему, и там переживут сильный страх смерти молодые, как и старики, и все же удержатся в тепле и часто будут пересчитывать свои экю — если у них они есть… Австрия, Венгрия, Турция — ей-богу, ребятки, я понятия не имею, как у них пойдут дела, да и мало меня это занимает, ввиду славного вхождения Солнца в знак Козерога…

Говорю вам — не принимайте полет жаворонков за падение небосвода, ибо он не обрушится на вашем веку, клянусь честью. Ханжи, святоши и торговцы реликвиями, молельщики и прочие пузаны вылезут из своих берлог. Спасайся каждый, кто хочет. Берегитесь также рыбьих костей, когда будете есть рыбу, и охранит вас Господь от яда»[9].

Этот набор банальностей, выдаваемых за откровения, весьма точно подражает стилю настоящих альманахов, которые пытались рассказать обо всем, одновременно не говоря ничего конкретного. Знаменательно, что в сочинении Рабле не сразу распознали пародию: многие вполне искренне верили его «предсказаниям». Его книжка похожа и на позднейшие альманахи Нострадамуса, но скорее по стилю, чем по содержанию — салонский пророк уделял больше внимания политике, а не житейским делам. Да и тон его предсказаний был не таким шутливым: он предсказывал войны, перевороты, ураганы, землетрясения, хотя обычно переносил их в далекие страны. По вековой привычке астрологов он остерегался обещать своим землякам, то есть покупателям всяческие беды, говоря о них разве что намеками.

По мнению исследователей, первый альманах Нострадамуса вышел в свет уже в 1549 году, хотя самый ранний из дошедших до нас относится к 1555 году, а издан был осенью предыдущего в точном соответствии с рыночной конъюнктурой. Отрывки из несохранившихся альманахов содержатся в рукописи «Сборник прозаических предсказаний Мишеля де Нострадамуса», составленной Жаном-Эме де Шавиньи в 1589 году. В этом тексте приводится по 10–12 самых ярких предсказаний из каждого альманаха, которые включали в себя, как и все последующие, от 16 до 24 страниц. Текст был написан прозой, но включал в себя 13 катренов — по одному на каждый месяц плюс один обо всем годе. Вероятно, эти опыты подсказали Нострадамусу идею создать книгу пророчеств в стихах, которые традиционно считались более «высоким» жанром, чем проза. Каждый альманах состоял из трех частей: календарь на год с церковными праздниками и данными о положении светил, пророческие катрены и развернутые предсказания в прозе, иногда дополненные обращением к читателю и другими материалами.

В 1549–1567 годах вышли в свет не менее 33 альманахов Нострадамуса, не считая подделок и переводов на иностранные языки — итальянский, английский, немецкий. Из них сохранилось чуть больше половины — 18 альманахов, некоторые в двух или даже трех вариантах: собственно альманахи, «Presages» («предвестия») и «Pronostications» («предсказания», «прогнозы»). Тиражи их с годами росли, доходя до 20–30 тысяч, что по тем временам было очень много. Один альманах стоил в розницу около восьми денье, как десяток яиц или бутылка дешевого вина. Для сравнения скажем, что вышедшие через несколько лет «Пророчества» стоили 4 су 7 денье, то есть всемеро больше (ливр равнялся 20 су, а су — 12 денье).

Альманахи охватывали едва ли не все сферы человеческой деятельности вплоть до алхимии и поиска кладов: «Продолжительные грозы, град, бури и неиссякаемые дожди своими потоками откроют древнейшие гробницы и сокровища». Как уже говорилось, большинство предсказаний чрезвычайно туманны и допускают самые разные толкования. Например, июль 1557-го: «Замечены легкие галеры, схваченный принц возвращается». Или декабрь 1558-го: «Молва, соглашение о перемирии, пока враг делает подкоп». Или январь 1562 года: «Никогда еще не было столько человеческой крови, ярости, гнева». Понятно, что все названное могло иметь место где-нибудь на земном шаре, поскольку время и место действия своих пророчеств Нострадамус не называет вовсе или тщательно затемняет. Те же из предсказаний, что привязаны к определенному времени или событиям, практически на 100 % не оправдались — кроме тех случаев, когда это легко объяснить простым совпадением.

[7] Перевод В. Горенштейиа и А. Садова.

[8] Перевод А. Пензенского.

[9] Перевод А. Пензенского.