Повседневная жизнь советского города: Нормы и аномалии. 1920–1930 годы.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В годы НЭПа советские властные и идеологические структуры не отказались полностью от классового принципа нормирования жилой площади. Это выразилось в системе оплаты жилья, размер которой определялся социальным происхождением и положением плательщиков. В короткий период военного коммунизма петроградцы вообще не платили за квартиры. Затем система внесения денег за пользование жилой площадью была возобновлена. В январе 1921 г. СНК РСФСР постановил отменить квартплату для рабочих. Продолжалось это примерно год. В начале 1922 г. в условиях хозрасчета была введена всеобщая система оплаты жилья и коммунальных услуг. Однако уже летом 1922 г. рабочим предоставили скидку за пользование электроэнергией и водой. За жилую площадь пролетарские семьи платили различные суммы, в зависимости от ставки главы семьи. Но в целом в бюджете рабочих затраты на жилье в первой половине 20-х гг. составляли всего 14 %. Значительно в более сложном положении были представители остальных социальных слоев населения города. Повышенный тариф охватывал так называемые «нетрудовые элементы», а также лиц «свободных профессий». Последняя формулировка была довольно расплывчатой, что весьма осложняло ситуацию. К. И. Чуковский отразил в своем дневнике «квартирные мытарства» лица «свободной профессии». Запись относится к 27 марта 1923 г.: «Вчера был на конфликтной комиссии в споре с домкомбедом, который с меня, как с лица свободной профессии, запросил колоссальную сумму за квартиру. Я простоял в прихожей весь день — очень тоскуя. Мое дело правильное — я действительно работаю во «Всемирной литературе», но у меня не случилось какой-то бумажки, которую достать раз плюнуть, и все провалилось»[402]. Система квартплаты с каждым годом становилась все более и более дифференцированной. В 1926 г. существовало уже более 10 категорий. Появлялись в период НЭПа и лица, пользовавшиеся льготами на оплату жилой площади. В 1923 г. в постановлении ВЦИК и СНК от 13 июня были определены дополнительные категории населения советского общества, имеющие жилищные привилегии. К их числу относились больные, требующие изоляции, ответственные советские работники и ученые, состоящие на учете в КУБУЧ[403]. В 1925 г. к списку льготников прибавились бывшие политкаторжане и ссыльнопереселенцы, а еще через два года привилегии получили и некоторые представители художественной интеллигенции[404].

Разрастание к концу 20-х гг. слоя льготников происходило на фоне изменения норм повседневной жизни, связанного со свертыванием НЭПа. Уже в 1927 г. объем жилищного строительства в Ленинграде, как и по всей стране, перестал поспевать за бурным ростом городского населения, во многом спровоцированным форсированной индустриализацией и насильственной коллективизацией. В городе стал остро ощущаться жилищный кризис. Самым простым выходом из него большевистским властям показалось возвращение к «квартирному переделу». Он, по сути дела, и возобновился в конце 1927 г. По постановлению ВЦИК и СНК РСФСР с 1 августа 1927 г. все граждане СССР, и в том числе ленинградцы, стали обладателями загадочного права на «самоуплотнение». Оно и явилось юридическим основанием существования и успешного развития коммунальных квартир. Согласно этому удивительному праву, владельцы или съемщики квартиры и комнаты могли вселять к себе на излишки площади любого человека, даже не родственника. Излишком считалось все, что превышало санитарную норму — 8 метров. Вселенный жилец обретал право на площадь в данном жилище. Особые преимущества положение о самоуплотнении предоставляло научным работникам. Они имели возможность заселять лишние комнаты. «Право на самоуплотнение» необходимо было реализовать в течение трех недель. Затем вопрос о вселении на излишки площади решал не ее съемщик, а домоуправление!

Эта юридическая норма имела патологический характер, выражающийся в необходимости обязательной реализации права в строго указанный срок. За исполнением постановления о самоуплотнении следили ответственные квартиросъемщики немногочисленных коммуналок периода НЭПа. Особая роль отводилась домовым комитетам. Их председатели докладывали о жилищной ситуации в районные советы и отделения милиции. Излишки площади являлись формальным основанием для вторжения представителей домкома и районных властей в любое жилое помещение. Насильственная реализация «права на самоуплотнение» таким образом сопровождалась контролем за всеми сторонами повседневной жизни граждан. Ведь «самоуплотнению» в первую очередь подверглась категория «лишенцев», то есть лиц, лишенных избирательных прав в советской России. К их числу, согласно первой советской конституции 1918 г., принадлежали «а) лица, прибегающие к наемному труду с целью извлечения прибыли, б) лица, живущие на нетрудовые доходы, как-то: проценты с капитала, доходы с предприятий, поступления с имущества и т. д. в) частные торговцы, торговые и коммерческие посредники, г) монахи и духовные служители церквей и разных культов, д) служащие и агенты бывшей полиции, особого корпуса жандармов и охранных отделений, а также царствовавшего дома в России, е) лица, признанные в установленном порядке душевнобольными или умалишенными, а равно лица, состоящие под опекой, ж) лица, осужденные за корыстные и порочащие преступления на срок, установленный законом или судебным приговором»[405].

Эти категории населения постоянно находились под усиленным наблюдением органов контроля и сыска. Ущемление их общественно-политических прав в условиях советской действительности влекло за собой резкое ухудшение повседневной жизни. В весьма сложной ситуации оказался, например, родственник поэта Д. Хармса А. И. Русаков. Еще до революции выехавший в Париж, он решил в 1921 г. вернуться в Петроград, купил квартиру, открыл общественную прачечную и два детских дома. Но избирательного права он, конечно, в советской стране был лишен. В 1928 г. домовой комитет решил, что Русакову пора «самоуплотняться». Попытки владельца квартиры протестовать закончились тюремным заключением[406].

В апреле 1929 г. ВЦИК И СНК РСФСР издали постановление об ограничении проживания лиц нетрудовых категорий в муниципализированных и национализированных домах и о выселении бывших домовладельцев из национализированных и муниципализированных домов. В документе подчеркивалось: «Президиумам городских советов и местным Исполнительным комитетам в городах и рабочих поселках надлежит не позднее июня 1929 г. издать местные постановления о выселении лиц нетрудовых категорий из муниципализированных и национализированных домов, а также о выселении бывших домовладельцев из ранее принадлежавших им муниципализированных и национализированных домов». Уже в июле 1929 г. людям, подлежащим выселению, представители домоуправлений вручили извещения о необходимости освободить жилую площадь. В случае отказа подчиниться постановлению выселение происходило административным путем.

Вся кампания была завершена в октябрю 1929 г.[407] Часть «бывших» была выселена в дачные местности, а большинство переместились в коммунальные квартиры. Жилищные условия многих ленинградцев значительно ухудшились. Обследование, проведенное ленинградским областным статотделом, выявило, что в 1927 г. «на жилой площади муниципальных владений Ленинграда проживало 26,5 тыс. лиц с нетрудовыми доходами. Занимали эти люди 223 000 кв. м. (8,3 кв. м на душу). В 1929 г. они уже занимают 160 000 кв. м.»[408]. Таким образом, в отношении этой части городского населения не соблюдались даже элементарные нормы расселения, обозначенные в принятом в мае 1928 г. обязательном постановлении Ленсовета «О порядке заселения во владениях Жактов освобождающейся жилой площади». В документе указывалось, что в Ленинграде четко соблюдается «средняя фактическая норма жилой площади» — 8,5 м². Она «…представляет из себя площадь, которая в среднем по Ленинграду приходится в настоящее время на человека. Ее не следует смешивать с нормой в 14 кв. метров, которая служит для исчисления квартплаты и является площадью, оплачиваемой по постановлению о порядке взымания платы, а также с санитарной нормой, определенной Наркомздравом в 9,1 кв. метров»[409]. Получалось, что у почти 30 тыс. ленинградцев размеры жилой площади становились значительно меньше установленной нормы.

Подобное притеснение вызывало раздражение людей. Это было мгновенно зафиксировано органами ОГПУ. В секретных сводках ленинградского ОПГУ, поступивших в 1929 г. в обком ВКП(б), была отмечена возросшая враждебность «самоуплотняемых лишенцев». В 1931 г. прокатилась новая волна чисток служащих, в результате уволенные автоматически подлежали выселении: из квартир. «Бывших» особенно активно преследовали за так называемые «излишки», то есть наличие жилой площади, превышающей установленную норму. Вдова генерала А. Д. Свиньина Евгения Александровна, не имевшая возможности покинуть родину и выехать за границу к семье дочери, коротала свой век в 9-ти метровой комнате в большой коммуналке. Но весной 1932 г. домовый комитет решил выселить ее. В письме к родственникам Е. А. Свиньина с горечью отмечала: «…они в акте поставили мне обвинение… так как я не трудовой элемент, а бывший человек, надо меня переселить еще в худшую комнату… куда же мне деваться, если даже в таком углу нельзя будет ютиться»[410].

Но притеснения «бывших» не могли разрешить нараставший жилищный кризис. В ноябре 1932 г. СНК СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановление, направленное на борьбу с прогульщиками. Оно предусматривало выселение нарушителей трудовой дисциплины из ведомственных домов, принадлежащих, к примеру, заводам. Так складывалась система мер внеэкономического принуждения к труду, более страшных, чем денежные штрафы, применявшиеся в аналогичной ситуации в царской России. Наступление советских структур на частное пространство граждан и в первую очередь на их жилище посредством положения о самоуплотнении оказалось связано с системой тотального политического контроля еще и тем, что в процессе насильственного изъятия излишков площади в квартиры внедрялись агенты ОГПУ. Об этом ярко свидетельствует следующий документ, поступивший 28 сентября 1933 г. в Ленжилуправление Ленсовета: «В дополнение к п. 3 постановления Ленсовета от 11 июля с. г. — протокол 63 «О порядке распределения освобождающейся в г. Ленинграде жилплощади» необходимо всю жилую площадь, опечатанную в домах жактов органами ОГПУ в процессе своей работы и освобождающуюся за счет осужденных лиц по линии ОГПУ и выбывших в концлагеря и др. места — заселять только по ордерам Ленжилуправления, имея в виду, что некоторая часть (в пределах до 50 %) должна быть предоставлена органам ОГПУ для оперативных и иных надобностей, а остальная часть по согласованию с Управлением делами Ленсовета, ввиду неотложной необходимости выселения из Маневренного фонда Ленсовета. Зам. председателя Ленсовета. Королев. Управделами Ленсовета. Чудин»[411].

Не удивительно, что многие обладатели «лишней площади» стремились опередить домовые комитеты и вселить себе своих знакомых. Дочери известного ученого А. А. Сиверса, занимавшегося проблемами генеалогии, Т. А Аксаковой-Сиверс удалось найти в 1928 г. вполне приличное жилье в районе Исаакиевской площади потому, что его хозяевам, людям интеллигентным, грозило «самоуплотнение». По рекомендации общих знакомых они решили поселить у себя молодую девушку из приличной семьи, а не жильцов, навязываемых домоуправлением[412]. Некоторые ленинградцы по договоренности продавали излишки площади, стремясь избежать насильственного вселения. Е. А. Скрябина вспоминала «Совершенно неожиданно я узнала, что на Фурштатской (теперь Петра Лаврова) бывшая домовладелица под большим секретом продает за двести рублей две больших комнаты. Мы с мужем отправились туда, познакомились со старушкой-владелицей квартиры, и, хотя подобные продажи были совершенно незаконными, пообещали совершить эту сделку»[413]. Подобный вариант самоуплотнения можно считать удачным. Но редкими были и случаи, аналогичные описанному в повести Г. Гора «Университетская набережная». Герой повести Игорь Пустынников, недавно похоронивший мать, стал, по сути дела, жертвой своего соученика по университету. Влас Белкин «выручил» товарища, без его ведома, но с помощью домкома, прописавшись в квартире Пустынникова, чтобы ликвидировать излишки жилой площади. С бывшим хозяином квартиры новый жилец разговаривал следующим образом: «Квартуполномоченный! Это твое новое звание. Ты его получил благодаря мне. Тебя должна интересовать одна истина: не засорилась ли раковина на кухне?»[414]. Дело закончилось тем, что Пустынников вынужден был уехать жить в общежитие.

И все же, несмотря на «самоуплотнение», жилищный кризис в городе нарастал. Журналист М. Ивин вспоминал, что его брат, демобилизованный из армии и имевший определенные льготы, сумел получить в 1929 г. маленькую комнатку в коммуналке на Пушкинской улице. В соседней тесной клетушке ютились две женщины-работницы. Они не только не были родственницами, но даже не знали друг друга до насильственного поселения в одном помещении[415].

Внешная атрибутика коммунальных квартир во всех районах города была вполне узнаваемой. «Вороньи слободки» выделялись прежде всего внешним видом входных дверей. Весьма характерное их описание дано в знаменитом стихотворении О. Э. Мандельштама «Ленинград»;

Д. Гранин, вспоминая свое детство, писал: «Безобразными кажутся нам двери коммунальных квартир, увешанные перечнем звонков — кому сколько: три, четыре, два коротких, один длинный и так далее. Несколько почтовых ящиков, на каждом наклеены заголовки газет и фамилии владельцев. В 30-е годы такие двери воспринимались как нечто нормальное, нормальным был и быт коммуналок: множество электросчетчиков, расписание уборки мест общего пользования, общий телефон в передней и исписанные вокруг его обои, понятие «съемщик»… В больших квартирах происходили собрания жильцов, выбирали квартуполномоченного»[416]. Появление этой фигуры носит знаковый характер и выражает установление прочной системы прямого нормирования жилого пространства и в физическом, и в социальном смысле.

Положение об ответственных уполномоченных, одновременно регулирующее правила внутреннего распорядка в коммунальных квартирах, появляется в 1929 г.[417] И это тоже весьма символично, так как хронологически связано с годом «великого перелома».

Власти придали фигуре квартуполномоченного важное нормирующее значение. Он являлся гарантом правильной оплаты жильцами коммунальных услуг и одновременно источником сведений об изменениях в социально-экономическом положении соседей. Ведь правила внутреннего распорядка предписывали жильцам обязанность «своевременно представлять ответственному по квартире уполномоченному правильные и точные сведения о своем положении и заработке, а равно и об изменениях в этом отношении»[418].

Нормы жизни в коммунальных квартирах совершенствовались. Обязательные правила ухода за жилищем и внутреннего распорядка в квартирах, датированные 1932 г., предусматривали строгий порядок повседневной жизни. Во многом он был направлен на поддержание санитарно-гигиенических условий в едином жилом пространстве. Однако правила гигиены касались лишь пространства, а не личности[419]. Никто не задумывался о том, что тесный контакт в коммуналках отрицательным образом влияет на физическое состояние жильцов.

Одновременно нормы повседневности коммунальных квартир были весьма активны по отношению к общественным практикам. Для этого в 1931 г. были организованы народные суды при домоуправлениях. Им предоставлялась возможность не только порицать, но возбуждать вопрос о наказании самого разнообразного уровня. Одной из наиболее действенных форм расправы с человеком, нарушавшим правила общежития, была отправка решения товарищеского суда на работу ответчику. Документальным свидетельством может служить «Выписка из протокола заседания бюро коллектива ВКП(б) Ленинградского отдела научно-технических издательств 6 мая 1933 г». На заседании рассматривалось переданное фракцией ВКП(б) домового комитета дома № 28 по Загородному проспекту дела о систематическом хулиганстве в квартире Кондратьева В. В., члена ВКП(б) с 1930 г. Члены бюро поставили вопрос об исключении Кондратьева из партии, что могло повлечь за собой увольнение с работы[420].

Однако ни наличие норм, ни даже создание нормализующих структур не спасало жильцов от бурных конфликтов, спровоцированных особым бытом коммунальных квартир. Свиньина писала в 1931 г. дочери в Париж: «…Коммунальные квартиры не всегда улучшают человеческие отношения, и наша квартира, в которой жило 3–4 человека, населена теперь 16-ю человеками, и все мы совершенно разного склада люди, поэтому квартира наша стала похожа на «Брынский лес», где есть всякого зверья по экземпляру»[421].

В коммуналках формировалось чувство советского коллективизма, которым так гордилось советское государство. Весьма ярким свидетельством тому является выдержка из воспоминаний известного артиста Р. Быкова Он писал о времени своего детства: «Люди в нашей огромной квартире делились по самым разным плоскостям и направлениям. Плата за электричество порождала деление на «индюков» и «всех остальных». В связи с отоплением (топили дровами) жильцы делились на «парадных» и «дворовых»… По всем линиям и плоскостям, разделявшим нас на разные категории, сосредотачивались переплетения больших и малых конфликтов, и жильцы могли дружить как владельцы индивидуальных счетчиков и сталкиваться на почве хранения дров. Многоплановость взаимоотношений порождала вечное брожение умов. Конфликт практически не мог быть единичным, он тут же замыкался на всю цепь конфликтных ситуаций. Происходила цепная реакция, носившая характер пулеметной очереди, и разобраться, где «свои», где «чужие», было невозможно. Начинал действовать закон: «все со всеми против всех» и «все до одного против», при этом вся штука в том-то и состояла, что «одним» у нас практически никто оставаться не мог»[422].

Столь длинная цитата приведена умышленно, чтобы читатель мог почувствовать, как Быков, сам того не желая, вскрыл удивительное обстоятельство. Коллективизм, возникавший в коммуналках на почве всеобщей нужды, нивелировал любые личностные различия и способствовал формированию особого социалистического конформизма, свойственного стае. Ее легко было натравить и на «врагов народа», и на любого инакомыслящего или ведущего себя в быту не так, как остальные. Во многих коммуналках разворачивалась травля жильцов-интеллигентов. Но еще больше доставалось так называемым «бывшим». В 1923 г. в одном из районных судов Петрограда слушалось дело потомственной дворянки О. Н. Шванебах, привлеченной к уголовной ответственности за хулиганство. Как выяснилось, эта уже немолодая и вполне воспитанная женщина устроила скандал своим соседям по коммунальной квартире, когда постоянно посещавшие их «темные личности» в клочья изрезали ее единственное пальто, вероятно, из чувства пролетарской мести. Достаточно привести лишь один факт, зафиксированный в следственном деле 72-летней княжны Е. В. Гагариной, приговоренной в 1935 г. к высылке. Старая женщина смиренно просила руководство Ленинградского Управления НКВД не разлучать ее с парализованной сестрой. Она опасалась, что соседи по коммунальной квартире попросту затравят беспомощную старушку. Гордая, не любившая жаловаться аристократка лишь накануне ареста решила обратиться в милицию с заявлением о постоянных притеснениях, которые она была вынуждена терпеть. Жильцы в то время, когда Гагарина была на работе, бесцеремонно заходили в комнату бывших княжон и на глазах прикованной к постели больной брали «навсегда» приглянувшиеся им вещи и съестное[423].

Такие случаи, по-видимому, отчасти послужили основой для принятия в 1935 г. циркуляра НКВД «О борьбе с хулиганством в квартирах», в котором указывалось на хулиганское поведение жильцов. Под ним понималось «устройство в квартире систематических попоек, сопровождающихся шумом, драками и площадной бранью, нанесение побоев (в частности, женщинам и детям), оскорблений, угрозы расправиться, пользуясь своим служебным положением, развратное поведение, национальная травля, издевательство над личностью, учинение разных пакостей (выбрасывание чужих вещей из кухни и других мест общественного пользования, порча пищи, изготовленной жильцами, чужих вещей, продуктов и т. п.)»[424].

Действительно, жизнь в лабиринтах ленинградских коммуналок в 30-х гг. была для многих трагической. И трагизм это достиг апогея в период «большого террора». В Ленинграде он начался с убийства Кирова в декабре 1934 г. Коммунальные квартиры мгновенно втянулись в общий психоз доносительства. Арест одного соседа в условиях действия права на самоуплотнение сулил явное улучшение жилищного положения остальных, тем более что дефицит свободной площади в Ленинграде нарастал. Еще в ноябре 1934 г. президиум Ленсовета принял решение «О порядке заселения жилой площади, освобождаемой в силу решений судебных органов». В нем говорилось: «Для удовлетворения жилой площадью демобилизованных двадцатипятитысячников, вернувшихся в Ленинград лиц, награжденных орденами и др. Ленсовет постановляет: 1. Всю жилую площадь, освобождающуюся в результате осуждения пользовавшихся ею лиц к лишению свободы и ссылке за контрреволюционные преступления или по закону от 7 августа, передать в распоряжение жилуправления для заселения по указанию Президиума Ленсовета»[425]. Аксакова-Сиверс, оказавшаяся в результате обмена комнат в доме 26/28 по Каменоостровскому проспекту, вспоминала, что уже в декабре 1934 г. многие жильцы были арестованы, а в освободившиеся комнаты въехали работники НКВД. «Кировский поток» репрессий косвенно должен был продолжить освобождение площади для людей, верно служащих режиму. В феврале 1935 г. по распоряжению бюро обкома и горкома ВКП(б) Управление НКВД СССР по Ленинградской области провело операцию по выселению из Ленинграда «зиновьевцев», то есть людей, принадлежавших к уже давно идейно разоблаченной троцкистско-зиновьевской оппозиции. Вместе с семьями их выдворяли в отдаленные районы страны. К 20 февраля из города выселили 1120 чел., принадлежавших к семьям исключенных из партии оппозиционеров. Освобождавшаяся жилая площадь, пока еще не слишком большая по объему, сразу стала предметом раздора. Об этом, в частности, свидетельствует письмо заместителя начальника управления УНКВД председателю президиума Ленсовета И. Ф. Кадацкому от 9 марта 1935 г.: «В процессе проводимой УНКВД ЛО работы по выселению из гор. Ленинграда семей участников троцкистско-зиновьевского подполья производится также опечатывание занимаемой ими площади, которая подлежит заселению кандидатами, определяемыми специальной комиссией…» Далее в письме сообщалось о существовании специальной печати НКВД на квартирах арестованных, которую систематически срывали представители районных жилищных отделов, стремившихся заселить освободившуюся площадь по собственному усмотрению[426].

По мере усиления «большого террора» споры за освобождавшуюся жилую площадь обострялись. В марте 1935 г. в соответствии с циркуляром Управления НКВД СССР по Ленинградской области от 27 февраля 1935 г. «О выселении контрреволюционного элемента из Ленинграда и пригородных районов» из города было выдворено примерно 10–12 тыс. чел. Их комнаты и квартиры в срочном порядке распределялись. Скрябина вспоминала, что после ареста весной 1935 г. их соседа по квартире в комнаты, ранее занимаемые его семьей, вселился ответственный политический работник с женой и матерью. После этого, пишет Скрябина, «в квартире надо было очень остерегаться и не говорить ничего лишнего. При том, что кухня была общая на все четыре семьи, живущие в квартире, это было не очень легко. Я особенно боялась за мать, которая никак не могла смириться с разными постановлениями Советского государства и часто выражала вслух свое неудовольствие»[427]. Справедливости ради следует сказать, что семья Скрябиных не пострадала. Возможно, их спас предусмотрительно повешенный на всеобщее обозрение в комнате портрет В. М. Молотова (настоящая фамилия Скрябин). А может быть, новый сосед просто оказался порядочным человеком. Но общий дух, царивший в стране, просто обязан был спровоцировать живущих в весьма стесненных условиях людей на доносительство. Власти же делали все, чтобы способствовать этому. Среди недавно рассекреченных документов Ленсовета удалось обнаружить распоряжение за подписью председателя исполкома И. Кадацкого, датированное ноябрем 1935 г., где указывается на «необходимость в срочном порядке передать в исполком сведения об освободившейся жилой площади в результате высылки лиц, осужденных по «Кировскому делу»»[428].

В 1936–1938 гг. эта практика приняла особенно широкий размах. Аресты стали привычной деталью повседневной жизни. В доме 26/28 по Каменноостровскому, тогда уже Кировскому проспекту, с 1934 по 1938 г. аресты произошли в 55 из 123 квартир. Для части жильцов несчастье их соседей оборачивалось совершенно неожиданной стороной — заметным улучшением бытовых условий. В квартире 83 того же дома на Кировском проспекте с 1932 г. жил с женой и дочерьми И. П. Косарев. Он работал в ленинградском областном исполкоме уполномоченным по развитию кролиководства. 7 декабря 1937 г. Косарев был арестован. А уже 14 декабря его семью выселили в коммунальную квартиру на проспект Огородникова. В бывшее жилье Косаревых через месяц, в январе 1938 г., въехали некие Напалковы-Полянские, решившие, что предыдущей квартиры им недостаточно. До этого прибывшая из Москвы для работы в аппарате Обкома ВКП(б) К. С. Напалкова с мужем И. В. Полянским, сотрудником НКВД, 15-ти летним сыном и домработницей имели в этом же доме довольно большую отдельную квартиру. Но шанса улучшить свое жилищное положение они не упустили. У менее сановных людей были более скромные запросы — им иногда вполне хватало просто комнаты недавно арестованного соседа.

Конечно, не следует считать, что аресты происходили только по доносам заинтересованных в улучшении своих бытовых условий соседей, но такие случаи наличествовали. Симптоматичным является принятое в декабре 1937 г. президиумом Ленсовета постановление о необходимости «разработать порядок и организовать дело так, чтобы вся освободившаяся по каким-либо причинам жилплощадь немедленно бралась на учет районными советами для удовлетворения жилищных нужд трудящихся»[429]. Однако даже геноцид против собственного народа не помог советской власти разрешить жилищные проблемы. Темпы строительства сокращались. Если за один только 1933 г. в строй ввели 250 тыс. кв. метров жилой площади, то за три с половиной года послевоенной пятилетки — всего 626.

Индивидуальная квартира на рубеже 20–30-х гг. в Ленинграде явление редкое, но она, тем не менее, стала нормой в среде партийно-советской элиты, большая часть которой переместилась в дом 21 по Кронверкской улице. Там было всего 25 квартир довольно большой площади, которые в 1918 г. распоряжением Петроградского районного жилищного отдела отдали для заселения рабочим и рабфаковцам Политехнического и Электротехнического институтов. Люди жили по 20–30 чел. в одной квартире. В 1932 г. в доме началось «великое переселение». Все «простые жильцы» были выселены, в том числе из квартиры 12. Здесь разместилась семья Позернов из 4 чел. Даже постоянно меняющиеся домработницы почти никогда не жили в квартире 12. Их Позерн устраивал в коммуналках дома 26/28 по Каменноостровскому проспекту. Часто площадь расселялась для нужд сотрудников определенных организаций и прежде всего карательных органов. Интересна с этой точки зрения судьба квартиры 61 в доме 26/28 по Каменноостровскому проспекту. В 1919 г. в оставленное прежними хозяевами, имя которых пока не удалось выяснить, жилье въехала откатчица завода «Светлана» Петраковская, в 1921 г. к ней подселилась большая семья рабочих Смирновых, затем пролетарское семейство Соколовых. Всего к началу 30-х гг. здесь проживало 5 семей, насчитывавших 20 чел. В 1933 г. состав квартиры переменился. Сюда въехал начальник Специального политического отдела ОГПУ по Ленинградской области А. Р. Стромин с женой, братом, двумя детьми и домработницей. Чуть позже на жилплощади Строминых прописалась их близкая родственница А. А. Бирюкова. Семейную идиллию немного нарушали три одиноких мужчины в возрасте от 30 до 40 лет. Но они оказались тесно связанными со Строминым профессиональными узами: А. И. Троицкий работал помощником начальника сектора 4 отдела Управления ОГПУ, В. С. Евдокимов — делопроизводителем того же 4 отдела, П. К. Яковлев числился как просто военнослужащий. Все они — и Стромины, и подселенцы переехали в дом 26/28 из одного и того же места — с Красной улицы, дом 44, кв.5, и в один и тот же день, 19 сентября 1935 г. уехали в Москву. Похоже, что в квартире 61 какое-то время функционировала своеобразная чекистская коммуна. Однако ее жильцам жилось безусловно лучше, чем прежним жителям квартиры, ведь их на той же площади было ровно вдвое меньше — всего 10 чел. После отъезда Строминых и компании в квартире вообще поселилось 4 чел.: уже упоминавшиеся Напалковы-Полянские. Правда, через три года и этой площади семейству Напалковых-Полянских показалось маловато. Кстати сказать, таким образом квартиры освобождали не только для номенклатуры, но и для пользующихся покровительством властей деятелей культуры. В апреле 1935 г. в доме 26/28 специально была расселена большая коммуналка для скульптора М. Г. Манизера. Жившие здесь до него люди, а их было 24 чел., получили жилую площадь в самых разных местах, но по-прежнему в коммуналках.

Квартира становилась инструментом социального стратифицирования. Ее можно было дать в виде вознаграждения. При этом в стремлении вознаградить власти доходили до абсурда. Например, зачинатель трудовой инициативы, названной его же именем, А. Стаханов получил в качестве поощрения не просто благоустроенную квартиру, а настоящие апартаменты со специально обставленным кабинетом. Назначение этого помещения в жилье рабочего вызывает некоторые сомнения, особенно если вспомнить, что многие представители научной интеллигенции жили в куда более стесненных условиях и уж, конечно же, без необходимого по роду их профессиональной деятельности кабинета.

Стаханов получил свою шикарную квартиру в маленьком шахтерском поселке. В Ленинграде же были свои Стахановы, Изотовы, Сметанины, настоятельно требовавшие улучшения их быта. И все же относительно комфортно к концу 30-х г. жила очень небольшая часть рабочих, названных привилегированным классом в советском обществе. Отдельную квартиру имели 25 % всех рабочих города, тогда как в 1914 г. — 15 %. «Премировали» жилой площадью и представителей новой советской интеллигенции.

M. Ю. Герман вспоминает, как в 1935 г. его отец, писатель Ю. П. Герман. «стремительно обревший молодую и, отчасти… случайную славу, получил летом 1935 г. квартиру в так называемой «писательской надстройке» на канале Грибоедова…» Квартира была небольшой — всего три комнаты, но большинство ленинградцев не имели и этого. Новое жилье явно маркировало новый социальный статус семьи писателя, до этого жившей в одной комнате коммунальной квартиры на Васильевском[430]. По воспоминаниям С. Гитович, в том же доме при распределении жилплощади разыгралась трагикомедия в советском стиле. Маленькая квартирка — 25 кв. м — на последнем этаже первоначально предназначалась для поэта Ю. Инге. Но он почему-то, как пишет Гитович, поскандалил и «набил морду писателю Брыкину». За хулиганство Инге жестоко наказали: квартиру отобрали и отдали Гитовичам[431].

В непозволительной на фоне общего нищенства, а, главное, ханжески провозглашаемого равенства, роскоши жила в конце 30-х гг. ленинградская партийно-советская элита. Сугубо номенклатурным стал, например, к этому времени дом 21 по Кронверкской улице. Здесь в 25 огромных по площади квартирах располагались только работники обкома ВКП(б) и Ленгорисполкома, а также руководители аппарата НКВД. Эти люди не считались ни с санитарными нормами распределения жилья, ни с этическими. Многие власть имущие часто меняли квартиры. Так, секретарь обкома ВКП(б) М. С. Чудов приехал в Ленинград из Москвы в 1928 г. Он с женой поселился в квартире 40 дома 23/59 по Кронверкской улице. Однако уже в 1930, женившись второй раз на Л. К. Шапошниковой, секретаре областного совета профессиональных союзов, он переезжает в дом 21 на Кронверкской ул., в квартиру 8. Через пару лет чета Чудовых-Шапошниковых вернулась в дом 23/59, но уже в квартиру 103, явно освобожденную для них. Ранее в квартире 103 жило 25 человек. Семья же Чудова насчитывала всего 3 человека.

Основная масса ленинградцев в конце 30-х гг. продолжала существование в коммуналках. Кроме традиционной одной уборной и кухни, им приходилось мириться с теснотой в жилых помещениях. Учительница Н. Иванова-Романова так описывала свой быт: «И вот мы четверо, с ребеночком, няней — в одиннадцатиметровой комнате. Пианино мое стоит в комнате у тетки, у нее 16 метров. Няня стелется на ночь в коридорчике на полу»[432].

[402] Чуковский К. И. Дневник (1900–1929). М., 1991. С. 240.

[403] Жилищное законодательство. М., 1924. С. 109–114.

[404] Жилищное законодательство. Вып. 3. М., Юридическое изд-во НКЮ РСФСР, 1927. С. 12–13; Бюллетень финансово-хозяйственного законодательства. 1927. № 49. С. 2031–2033.

[405] История Советской Конституции. 1917–1956. М., 1957. С. 155.

[406] Минувшее. Т.11. М. — СПб., 1992. С. 533.

[407] ЦГА СПб Ф. 3199. Оп. 2. Д. 468. Л. 93, 94.

[408] Вопросы коммунального хозяйства. 1929 № 4. С. 33, 34.

[409] ЦГА СПб. Ф. 3199. Оп. 2. Д. 468. Л. 15, 17–18.

[410] Свиньина Е. А. Письма в Париж // Звезда. 1997. N 11. С. 72, 73.

[411] ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 2. Д. 15. Л. 89.

[412] Минувшее. Т.11. М. — СПб., 1992. С. 43, 44, 45.

[413] Скрябина Е. А. Страницы жизни. М., 1994. С. 75.

[414] Гор Г. Университетская набережная. Л., 1960. С. 31–32.

[415] Нева. 1992. № 12. С. 225, 226.

[416] Гранин Д. Ленинградский каталог. Л., 1986. С. 89.

[417] Жилищное дело. 1929. № 1. С. 8.

[418] Там же.

[419] Жилищная кооперация. 1932. № 21–24. С. 44–46.

[420] ЦГА ИПД. Ф. 7384. Оп. 2. Д. 8. Л. 470.

[421] Свиньина Е. А. Письма в Париж // Звезда. 1997. № 11. С. 71.

[422] Юность. 1985. № 9. С. 93.

[423] Сведения любезно предоставлены доктором исторических наук В. А. Ивановым.

[424] Бюллетень финансово-хозяйственного законодательства. 1935. № 25. С. 21–22.

[425] ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 2с. Д. 60. Л. 361.

[426] ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. 89. Д. 40. Л. 25.

[427] Скрябина Е. А. Страницы жизни. М., 1994. С. 84.

[428] ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 2. Д. 12. Л. 49

[429] Постановления и распоряжения ленинградского совета РКиКД и его отделов. 1937. 29 декабря. С. 2.

[430] Герман М. Ю. Сложное прошедшее // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. Вып. III. СПб., 1997. С. 9.

[431] Гитович С. Из воспоминаний // Минувшее. Т. 5. М., 1991. С. 104.

[432] Нева. 1989. № 4. С. 87.