Иван Грозный: читать начало книги онлайн

Царь приказал воеводам идти на Феллин, где находился бывший магистр ордена Фирстенберг. Около города Эрмса ландмаршал Филипп Бель и 11 комтуров (предводителей небольших отрядов) решили устроить засаду на русских. С ними было всего 500 рыцарей, но они думали, что и русских немного. Нападение произошло днем, когда, по замечанию Курбского, рыцари редко бывали трезвы. Немцы атаковали лагерь русских, но тут выяснилось, что в засаду попались они сами, ибо местные жители накануне предупредили Курбского и провели часть русского войска через лес в тыл отряду Беля. Мало кто ушел из кольца: русские взяли живыми самого ландмаршала, всех 11 комтуров и 120 рыцарей.

Уважая в пленных знатное происхождение и храбрость, воеводы пригласили их на обед. Во время трапезы немцы рассказывали историю ордена и приписывали бедствия своего отечества перемене старых обычаев и веры.

— Вы хоть мечом нас побороли, — жаловались они на свою судьбу, — а другие без меча, нимало не трудясь, захватили наше достояние, обещая нам помощь и оборону.

Эти размышления понравились благочестивым воеводам. Курбский увидел в ландмаршале последнего защитника и надежду ливонского народа. Под конец пленные заплакали, победители прослезились.

— Благодарю Бога и радуюсь, что стражду за свое отечество, — проговорил Бель, отирая слезы. — Пусть постигнет меня смерть за него, она мне будет любезна.

Воеводы дивились его разуму и словесному искусству.

В августе московское войско осадило Феллин. Возведя валы и укрепив на них пушки, русские три недели палили по городу. Фирстенберг не сдавался, так как получил известие, что литовцы наконец оказали помощь Ливонии — гетман Ходкевич и новый ландмаршал идут выручать Феллин. Навстречу им воеводы отрядили Курбского, который блестяще исполнил дело: разбил нового ландмаршала под Вольмаром, рассеял войско гетмана и с победой возвратился под Феллин.

21 августа русские пушкари удачными выстрелами произвели в городе пожар. Фирстенберг выразил готовность сдать Феллин, если ему будет позволено выйти из города. Однако воеводы, видя безвыходность его положения, заявили:

— Войско и жителей всех выпустим вместе с их добром, а тебя не выпустим. Обещаем тебе только милость от государя.

Фирстенберг вынужден был ценой своей свободы предотвратить дальнейшее кровопролитие. Городские ворота открылись, и русские бросились тушить пожар. Курбский пишет, что когда воеводы вошли в город и увидели тройную каменную стену, глубокие, выведенные гладкими камнями рвы, толстые свинцовые кровли на церквях и домах, когда они сняли со стен 18 больших пушек и 450 малых орудий и обнаружили изобилие припасов в подвалах и погребах, то безмерно удивлялись, как это немцы, имея такие силы и запасы, надумали сдаваться.

В Москве Фирстенберга ждал не такой милостивый прием, какой ему обещали воеводы. Его привезли к царю вместе с Филиппом Белем и пленными комтурами. Ландмарашал остался верен речам, которые он произносил перед воеводами. Представ перед Иваном, он бесстрашно принялся обличать его:

— Ты хочешь покорить нашу землю неправдою и кровопийством. Ты поступаешь не так, как христианский государь.

Иван пришел в ярость. Филиппа Беля, его брата и еще троих рыцарей прогнали по московским улицам бичами, потом отрубили головы, а тела бросили на съедение собакам. Фирстенберг также подвергся поруганию, но его оставили жить — в тюрьме.

Надежды на сохранение Ливонией независимости таяли. Император бросил орден на произвол судьбы. Наемные войска, по свидетельству ливонцев, вели себя не лучше московской рати. Ганзейские города Любек и Гамбург не хотели пожертвовать собственными торговыми выгодами и снабжали Москву оружием и порохом. В этих обстоятельствах ливонцы готовы были подчиниться кому угодно — только не царю. Географическое соседство предопределило выбор: магистр и южная Ливония тяготели к Польше, Ревель и северные провинции — к Швеции. Между тем Сигизмунд мечтал о Риге и Ревеле и не спешил пособить Кетлеру, ожидая, пока ливонцы сами отрекутся от своей независимости. Однако ему пришлось столкнуться со Швецией, которая после кончины старого Густава I и вступления на престол более решительного Эрика XIV вступила с Польшей в спор за наследство ордена. Эрик показывал ревельцам, что не будет действовать заодно с Сигизмундом, и обещал покровительство и военную защиту. 6 июня Ревель присягнул шведской короне.

Это ускорило развязку. Рыцарям стало ясно, что Сигизмунд начнет войну с Москвой только после прекращения существования ордена. Рыцарское собрание заявило Кетлеру, что раз Бог карает их за грехи и страна находится в крайнем положении, то они разрешают своего магистра от обета безбрачия и предоставляют ему право вступить в брак, коль скоро это повлечет за собой выгодные связи и даст облегчение их несчастной стране. А осенью 1561 года рыцарство официально заявило, что считает невозможным дальнейшее существование ордена. Признав свое светское монашество грешным, навлекающим на них гнев Божий, они решили сложить с себя духовное звание. Сигизмунду было объявлено, что бывшие орденские земли готовы присягнуть ему на верность, если Кетлер будет назначен наследственным правителем края.

5 марта 1562 года, в Риге, Кетлер на собрании всех командоров ордена снял с себя рыцарский крест и мантию и передал орденскую печать польскому послу. Вслед за ним орденские знаки сложили с себя рыцари; многие при этом всплакнули. Польский посол провозгласил Кетлера наследственным герцогом Курляндии и Семигаллии (южной Ливонии), вассалом польской короны.

Иван разрезал ливонский пирог, но самые лакомые куски достались не ему. С исторической же точки зрения ирония судьбы состояла в том, что орден пал под ударами славян и подчинился славянам, то есть тем самым презираемым «язычникам», для борьбы против которых он и был некогда создан.

Глава 10. РАЗРЫВ С СИЛЬВЕСТРОМ И АДАШЕВЫМ

В Москве между тем назревали большие перемены. Близилась к концу тринадцатилетняя дружба царя с Сильвестром и Адашевым, и вместе с ней завершался первый период Иванова царствования.

В данном случае, как почти во всем, что касается поворотных моментов в жизни Грозного, мы располагаем сжатым летописным изложением событий с крайне неудовлетворительной психологической мотивировкой; записки современников ненамного расширяют наш кругозор.

В июле 1560 года тяжело заболела царица Анастасия. Обеспечить больной покой и уход оказалось непросто, потому что в те же дни, сухие и ветреные, в Москве вспыхнули сильные пожары; Ивану пришлось «с великою нужею» перевозить жену в Коломенское. Но оставаться с Анастасией он не мог — обычай требовал присутствия царя на пожаре, который возобновлялся несколько раз. Иван появлялся в самых опасных местах и сам тушил огонь, — стоя против ветра, осыпаемый искрами, как повествует летописец. По примеру царя бояре и дворяне не щадили себя: кидались в пламя, ломали горящие здания, носили воду, лазили по кровлям… Среди трудившихся на пожаре было много погибших и обгоревших. Анастасия переживала за мужа, и ее ослабленный организм не вынес эмоционального потрясения. От страха и беспокойства ей сделалось хуже, и 7 августа, в пятом часу пополудни, она скончалась.

Похороны Анастасии были отмечены всеобщей народной скорбью. На всем пути похоронной процессии от Кремля до девичьего Вознесенского монастыря, где должно было состояться погребение, народ теснился к ее гробу, не давая пройти ни боярам, ни духовенству. Вопли и рыдания оглашали воздух. Нищие отказывались принимать поминальную милостыню, чтобы не оскорбить невольной радостью память о почившей матери. Иван шел за гробом, поддерживаемый под руки Юрием Васильевичем, Владимиром Андреевичем и молодым казанским царем Александром (Утемиш-Гиреем). Царь стенал и рвался припасть ко гробу жены, так что митрополит Макарий должен был поминутно напоминать ему о твердости христианина перед лицом Господа, испытующего своих чад несчастьями…

В летописной и народной традиции Анастасия предстает добрым ангелом-хранителем Ивана. В одной песне она на смертном одре завещает мужу быть добрым и милостивым:

Летописцы прямо связывают перемены в характере Ивана со смертью Анастасии: «Как будто великая буря поднялась в сердце царя, прежде тихом и благостном, и многомудрый ум его изменился на яростный нрав». Вряд ли, однако, мы имеем здесь дело с реальным образом первой супруги Ивана; скорее всего, перед нами не более чем романтическая идеализация. Московские царицы вообще пользовались на Руси необычайным почитанием, а в случае с Анастасией благоговение было усилено тем, что она была первой царицей, да еще женой Грозного! Народное воображение, зачарованное к тому же хронологическим совпадением смерти Анастасии с роковой переменой в царствовании, не могло не воспламениться, соприкоснувшись с таким благодатным для различного рода легенд историческим материалом.

Сразу после смерти Анастасии последовало падение Сильвестра и Адашева. Признаки царской немилости, видимо, были явлены им еще раньше, ибо Сильвестр еще весной 1560 года добровольно оставил двор и уединился в Кирилло-Белозерском монастыре (к тому времени он, вероятно, овдовел); Адашев же был послан воевать в Ливонию. Теперь наступил окончательный разрыв. Курбский передает, что «презлые ласкатели» стали нашептывать царю, будто бывшие любимцы извели царицу чародейством. Иван велел созвать собор для расследования их вины. Узнав о возведен ном на них обвинении, Сильвестр и Адашев просили позволить им лично присутствовать на суде, чтобы опровергнуть наветы. Но их враги добились заочного судилища над ними. Курбский, как всегда прекрасно осведомленный обо всем, что шепчется на ухо царю, передает аргументы противников Сильвестра и Адашева в виде следующей тирады. «Государь, — говорили они, — если ты допустишь их к себе на глаза, они очаруют тебя и детей твоих; да кроме того, народ и войско любят их, взбунтуются против тебя, и нас перебьют каменьями. А хотя бы этого и не случилось, — они опять обойдут тебя и возьмут в неволю. Эти негодные чародеи уже держали тебя как будто в оковах, повелевали тебе в меру есть и пить, не давали тебе ни в чем воли — ни в малых, ни в больших делах. Не мог ты ни людей своих миловать, ни царством своим владеть. Если бы не было их при тебе — таком славном, храбром и мудром государе, если бы они не держали тебя, как в узде, то ты бы почти всей вселенной обладал. А то они своим чародейством отводили тебе глаза, не давали тебе ни на что смотреть, сами желали царствовать и всеми нами владеть. Только допусти их к себе, тотчас тебя ослепят! Вот теперь, отогнав их от себя, ты истинно пришел в свой разум, открылись у тебя глаза. Теперь ты — настоящий помазанник Божий, никто иной — ты сам один всем владеешь и правишь».

Несмотря на протест митрополита Макария, восставшего против заочного осуждения обвиняемых, собор начал свои заседания. Более всех ярились завистники Сильвестра — монахи Вассиан Веский, Мисаил Сукин и архимандрит Чудова монастыря Левкий. Обвинение Сильвестру и Адашеву было предъявлено, видимо, не по одному делу царицы Анастасии, но и по всем их «преступлениям», которые Иван впоследствии усердно перечислял в своих посланиях. По царскому повелению Сильвестра сослали навечно в Соловецкий монастырь (имя его с этих пор не встречается в документах); Адашева взяли под стражу в Дерпте, где он спустя два месяца после ареста и умер — по словам клеветников, отравив себя, чтобы избежать наказания, на самом деле — от горячки. Курбский пишет, что Адашев не оставил после себя никакого имущества, ибо все, что нажил, раздавал бедным. Опять — «ангелам подобен»… На самом деле при жизни Адашев, благодаря царским пожалованиям, был одним из богатейших людей в России; и хотя на смертном одре он действительно не мог распорядиться никаким имуществом, но единственно по той причине, что оно еще раньше было у него конфисковано.

Поразмыслим над изложенными фактами.

Следуя летописному рассказу и свидетельству Курбского, на опалу Сильвестра и Адашева прежде всего нужно взглянуть в связи со смертью Анастасии. Действительно ли Иван заподозрил своих любимцев в покушении на жизнь своей жены? На первый взгляд так оно и есть: приговор суда тому подтверждение. Кроме того, царь подтвердил это обвинение в послании Курбскому: «А с женою моей вы меня почто разлучили? Только бы у меня не отняли юницы моей, кроновых жертв (боярских казней. — С. Ц.) не было бы»; а после бегства князя русские послы заявили в Литве, что среди прочих измен Курбского за ним числится и то, что он над царицей Анастасией «лихое дело со своими советниками учинил».

Однако следует учесть, что данное обвинение прозвучало из уст царя спустя многие годы после семейной трагедии, когда Иван уже выработал четкую систему аргументации против людей, входивших в его окружение в 1550-е годы, или, проще говоря, вешал на них всех собак. Между тем еще в 1564 году, в первом послании к Курбскому, Иван пишет о болезни жены как о деле, вызванном исключительно естественными причинами, без малейшего намека на колдовство и злой умысел. Осенью 1559 года, во время богомольного шествия царской четы к Николе Чудотворцу в Можайск, было получено известие о поражении русских воевод в Ливонии (от магистра Кетлера). Царь «хотел ехать скоро к Москве, да невозможно было ни верхом, ни в санях: распутица была кроме обычая (необычная, не по времени года. — С. Ц.) на много время; а се грехов ради наших царица не домогла». Иными словами, Анастасия просто не вынесла трудностей осеннего путешествия.

Кроме того, в этой поездке случилось последнее известное нам столкновение Анастасии с Сильвестром и Адашевым, которое, возможно, и послужило причиной их удаления от двора — первого в Кирилло-Белозерский монастырь, второго в Ливонию. Подробности ссоры неизвестны; мы знаем только, что Анастасия произнесла какое-то «малое слово непотребно» (вероятно, воспротивилась какому-то мелочному требованию Сильвестра), за что весь обратный путь до Москвы царские любимцы обращались с ней «немилостиво». Суть стычки, мне кажется, можно установить по аналогии с богомольным походом Ивана в 1553 году. Скорее всего, Сильвестр и Адашев опять как-то попытались распоряжаться маршрутом царской четы.