Прощайте, ископаемые!: читать начало книги онлайн

Знакомая картина, не так ли? Сегодняшняя петрополитика аналогичным образом всецело предается бесконечному повторению штампов. На любой вопрос у нее готов один ответ: нужно еще больше ископаемого топлива. Отказ электросетей в Техасе? Вероятно, нам следует еще больше полагаться на природный газ[12]. Война в Украине привела к глобальному энергетическому шоку? Для его преодоления необходимо наращивать добычу нефти. Петрополитика вступила в старческий возраст: вне зависимости от меняющихся обстоятельств и нарастающей деградации окружающей среды, она талдычит одни и те же формулировки. Воображение петрополитики парализовано, будучи совершенно неспособно понять мир за пределами ее славной молодости. Подобно советскому социализму 1980-х годов, сегодняшняя петрокультура представляет собой геронтократию, которая предается галлюцинаторным идеям, будто великолепие середины XX века возможно сохранить навсегда. Разумеется, пока мы находимся в гуще событий, многим по-прежнему представляется невозможным вообразить себе мир без нефти. Но когда нефтяная экономика окончательно рухнет точно так же, как кончился советский социализм, подозреваю, что большинство попросту пожмет плечами, поскольку было слишком очевидно, что петрокультура не сможет существовать долго.

Отчасти тупик, в котором мы оказались сегодня, по сути, совпадает с тем, что так раздражало Фази много лет назад. Текущий состав Сената США является самым возрастным за всю историю его существования: в нем заседают пять человек старше 80 лет, 21 человек на восьмом десятке, а возраст моложе 40 лет имеет только один сенатор. Поколение бумеров, оттеснявшее своих отцов в конце 1960-х годов, теперь, в 2020-х годах, лишает наследства собственных детей – и внуков. Но здесь хотелось бы поговорить не о возрасте политиков. Старение может быть неизбежно сопряжено с определенной степенью фоссилизации, как отмечал еще Гегель, однако не будем забывать тех непокорных мудрых стариков, которые еще живут в нашем мире, таких как Ноам Хомский, Урсула Ле Гуин и Корнелл Уэст. Все эти люди также вступили в зрелый возраст во времена расцвета петрокультуры, но можем ли мы усомниться в их страстном стремлении к радикальным переменам?

Несмотря на множество веских причин для прихода в политику большего количества молодых людей, ископаемая геронтократия представляет собой не просто проблему старения. Сегодняшняя молодежь по большей части также активно воспроизводит петрокультуру. Ископаемая геронтократия – это в конечном итоге проблема инфраструктуры, в особенности сохранения определенных разновидностей инфраструктурных ископаемых того самого рода, что мы извлекли на поверхность в первой части этой книги. Некоторые из этих ископаемых – нефтяные вышки, автомагистрали, трубопроводы и нефтеперерабатывающие заводы – относятся к материальной инфраструктуре, создание которой в совокупности потребовало огромных капиталовложений вкупе с желанием избежать ее устаревания. В то же время нам предстоит борьба и с нематериальными разновидностями инфраструктуры наподобие окаменелых форм поведения и мышления. Мы реально терпим страдания под властью класса политических лидеров, проникнутых устаревшими идеями и приверженных привычке к экоциду. Но откуда взялись эти идеи и привычки? И почему они до сих пор кажутся широким массам людей разумными и даже желательными? Ископаемая геронтократия!

Для простоты изложения можно утверждать, что ископаемую геронтократию составляют три непрозрачных слоя инфраструктуры, которые в совокупности образуют ту глубокую и липкую жижу, в которой мы погрязли: петрогосударство, петропривычки и петрознание. Эти слои взаимно поддерживают друг друга, а их совокупные силы значительно превосходят влиятельность любых политических фигур, политических движений, политических партий или политических поколений.

Первой инфраструктурной сферой, которую необходимо демонтировать, является густая муть и грязь петрогосударства. Понятие «петрогосударство» проникло в наш мир довольно спонтанно. Любопытно, что на изобретение этого термина не претендует никто, хотя, потратив какое-то время, можно обнаружить первый случай его беглого упоминания в СМИ: это произошло в одном из материалов журнала Forbes за 1975 год[13]. В этой статье даже не приводится определение петрогосударства, как будто и так уже было совершенно очевидно, что это такое. В то же время петрогосударство обладает определенной понятийной невидимостью. Это слово активно употребляется в современной речи, однако еще не удостоено присутствия в священных чертогах «Оксфордского словаря английского языка». Тем не менее его техническая дефиниция так или иначе сложилась: петрогосударствами именуются страны, получающие значительную часть своих доходов от продажи нефти и газа. Но какая именно доля может считаться значительной? Ответ на этот вопрос зависит от того, кому вы его задаете. По мнению некоторых экспертов, для того чтобы та или иная страна могла называться петрогосударством, доля продаж нефти в ее ВВП должна составлять 60 % и выше. При таком подходе круг петрогосударств ограничивается элитной группой крупных нефтедобывающих стран наподобие Венесуэлы, Саудовской Аравии и Нигерии. Другие специалисты полагают, что соответствующий пороговый уровень должен составлять скорее 40 % – этого достаточно, чтобы отнести к петрогосударствам Россию, – или даже всего 10 %, и тогда в этот клуб попадает Норвегия.

Те же самые эксперты утверждают, что почти все петрогосударства имеют общий недуг: их благосостояние в значительной степени формируются за счет одного сектора – добычи полезных ископаемых. Как правило, нефть раздувает амбиции государственной власти до абсурда. Как поясняет политолог Терри Линн Карл,

Если обратиться к сути тех последствий, которые часто именуются «нефтяным проклятием», то правительства, чрезмерно увлекающиеся масштабными нефтяными доходами, тратят их расточительно и даже маниакально, выбрасывают ресурсы на крупные и престижные промышленные проекты, за счет которых зачастую не удается повысить уровень жизни населения. Вместо этого стремительный промышленный рост обычно приводит к перегрузке существующей инфраструктуры, усиливает зависимость от импорта и провоцирует резкий рост инфляции – и это еще не говоря о том, что нефтедоллары, как правило, щедро наполняют оффшорные банковские счета автократов и олигархов.

Тем не менее фактически я вкладываю в понятие «петрогосударство» более широкое значение, чем предполагает общепринятое употребление этого термина. Экономисты обычно рассматривают петрогосударства в качестве деформации нормальных национальных экономик. Но давайте попробуем оттолкнуться от противоположного предположения, заключающегося в том, что сегодня в политике и экономике нет ничего более нормального, чем режим петрогосударства. Если определять петрогосударство по такому критерию, как продажи нефти, то мы упустим из виду многочисленные формы симпоэтического переплетения между нефтью и политической властью, которые негативно воздействуют на все государства. Один из аспектов этого переплетения заключается в том, что энергия подпитывает горячие точки политического внимания и мобилизации, а цены на энергоносители зачастую сами становятся такими точками. Как это нередко случается, сопротивление элиты справедливому и учитывающему интересы всех сторон энергетическому переходу задействует нефтепопулизм для борьбы с призраком чудаковатых маргиналов-энвайронменталистов, ездящих на «Тесле», которых не заботят рабочие места и благосостояние трудящихся классов. Хорошим примером служат протесты «желтых жилетов» во Франции в 2018 году против новых налогов на топливо. Если вынести за скобки цинизм петропопулистских элит, то такие протесты являются выражением следующей социальной истины: зависимость от ископаемых энергоносителей создает выбивающую из колеи экзистенциальную прекарность. По мнению экономистов, спрос общества на энергию неэластичен, поскольку она необходима для широкого спектра повседневных занятий, а заменить ее чем-либо иным непросто. Поэтому при выраженном росте цен на энергоносители его ощущают на себе все, а люди с минимальными финансовыми резервами зачастую оказываются в отчаянном положении. Например, имеются свидетельства того, что спусковым крючком для волны дефолтов по субстандартным ипотечным кредитам в США, которая привела к глобальному экономическому краху 2008 года, послужил двукратный рост цен на топливо, который заставил домовладельцев, испытывавших нехватку средств, выбирать между оплатой горючего для автомобиля и погашением ипотечного кредита. Прижатые к стенке, люди предпочитали первый вариант, поскольку для сохранения работы им нужно было ездить на машине [Sexton et al. 2012].

Еще одним аспектом нефтегазового государства становятся корпорации, единственным смыслом существования которых являются поставки ископаемого топлива. Компании, занимающиеся разведкой, добычей, переработкой и транспортировкой нефти и газа, прочно встроены в политические структуры государства в любой стране, где существует нефтяная промышленность. То же самое относится и к крупномасштабным инфраструктурным проектам, связанным с управлением ресурсами ископаемого топлива и/или его потреблением. По поводу трубопроводных систем и нефтехимических промышленных комплексов особого пояснения в данном случае не требуется, однако существуют и менее очевидные инфраструктуры петрогосударства. Рассмотрим, например, каким образом застройка городов стимулирует постоянное использование ископаемого топлива. В XX веке от плотности городской среды, соразмерной пешеходам и велосипедистам, отказались в пользу разрастания городов, для передвижения по которым требуются автомобили. Одновременно сдерживалось развитие энергоэффективного общественного транспорта – приоритет перед ним получили неэффективные частные средства передвижения. Вспомним, как с 1920-х по 1950-е годы в США ради расширения автомобилизации выводились из эксплуатации и искоренялись прекрасно функционировавшие трамвайные сети. В результате произошла перепроектировка городов, нацеленная на потребление большего объема нефти. Этот процесс оказался встроен в начавшийся по всему миру всплеск строительства скоростных магистралей, которые расширили возможности перемещения между городами на автотранспорте, бросив вызов сетям железных дорог в качестве системы перемещения товаров и людей. Автомобильная инфраструктура стала неотъемлемой характеристикой петрогосударства.

Вероятно, наиболее впечатляющим примером симпоэзиса – сотворческой активности – петрогосударства является взаимозависимость нефти и военной мощи. Согласно знаменитому определению государства у Макса Вебера, этот институт есть «человеческое сообщество, которое внутри определенной области… претендует (с успехом) на монополию легитимного физического насилия» [Вебер 2020: 43]. С первых десятилетий XX века применение физической силы – как легитимное, так и нелегитимное – все более принципиально переплеталось с нефтью. В 1940-х годах сформировалась взаимоусиливающая система отношений между нефтью, оборонной промышленностью, военной техникой и государственной властью – цепочки поставок и институциональная логистика этой системы охватили весь земной шар [Belcher et al. 2020]. Строго говоря, доминирование американской и советской империй в этой системе осуществлялось за счет их совместного присутствия в различных горячих точках холодной войны. Однако это имперское петрогосударство заодно явно превышало – и продолжает превышать – соображения национальной обороны, действуя в соответствии с собственными интересами, которые олицетворяют покрытые туманом транснациональные корпорации наподобие компании Halliburton, которая реализует как услуги для нефтедобытчиков, так и оборонные контракты по всему миру. Подобно первым локомотивам, в которых сжигался уголь, чтобы перевезти еще больше угля, в ходе серии военных интервенций США на Ближнем Востоке начиная с 1990-х годов были сожжены гигантские объемы нефти – главным образом для того, чтобы получить еще больше нефти, которую можно будет сжечь в дальнейшем. Согласно недавним подсчетам Института Уотсона Университета Брауна, с момента начала «глобальной войны с терроризмом» в 2001 году выбросы парниковых газов вооруженными силами США составили 1,2 млрд тонн, что более чем в два раза превышает годовой объем выбросов всех легковых автомобилей, которые ездят по американским дорогам. Одни лишь вооруженные силы США создают углеродный след, превышающий объемы экономик Марокко, Перу и Швеции [Ibid.: 74]. На военные операции приходится 80 % энергопотребления американской администрации [Peck 2010], что эквивалентно 121 млн баррелей нефти в год.

Несмотря на то что сегодня ни одно национальное государство не реализует глобальные военные операции и амбиции в таких же масштабах, как США, почти все правительства располагают вооруженными силами или спецслужбами, чьи оборонительные и наступательные действия принципиально зависят от нефти. И даже тем странам, которые не содержат собственных вооруженных сил, обычно приходится принимать принудительную стандартизацию ископаемого топлива, чтобы иметь возможность поддерживать сбалансированные экономические отношения со своими соседями. Например, Исландия не имеет постоянной армии и добилась примечательных успехов в декарбонизации своей системы теплоснабжения за счет перехода на геотермальную энергию. Однако в глобальной транспортной отрасли геронтократические формы зависимости от пройденного пути никуда не делись, поэтому полная декарбонизация Исландии не удалась: в стране по-прежнему потребляются значительные объемы нефтепродуктов, необходимых для функционирования автомобильного транспорта и обслуживания авиационной и судоходной отраслей, которые связывают Исландию с остальным миром.

Между тем для большинства стран последствия симпоэзиса нефти и военной мощи заключаются в том, что интересы властей и нефтяной промышленности, как правило, сращиваются за рамками сферы политических дискуссий. Государственное управление попросту подразумевает, что интересы нефтяной отрасли совпадают с интересами общества в целом. Даже сейчас, когда тесные отношения между нефтью и политической властью привлекают все более пристальное внимание в связи с климатическими изменениями, мы наблюдаем активное отстаивание статус-кво, которое в большинстве стран чаще приводило к политическому тупику, нежели к подлинному прогрессу в области декарбонизации. В одних случаях доводы в пользу необходимости сохранения экономики, основанной на нефти, сосредотачиваются на национальной безопасности, в других – на рабочих местах, в третьих – на технологической надежности, а порой подобные аргументы демонстрируют тихий фатализм инерции. Нефтяная индустрия обладает не только исключительным богатством, но и исключительным политическим влиянием – ей известно, что именно она обеспечивает все до единой стороны модерна, поэтому нефтяная отрасль не боится предупреждать незадачливых политиков об опасностях нарушения взаимовыгодных договоренностей. Не оставляя ничего на волю случая, нефтяная индустрия также активно участвует в злокозненных кампаниях по дезинформации и закулисном лоббировании, нацеленных на то, чтобы любые законы или политические решения, потенциально способные навредить интересам ископаемого топлива, тормозились, лишались реальных рычагов, а в худшем случае выхолащивались.

Очень медленно, но ситуация начинает меняться: режим петрогосударства не является ни абсолютным, ни неуязвимым. Однако необходимо признать, что петрогосударство представляет собой самый глубокий и наиболее неподатливый уровень грязной инфраструктуры, будучи той смертоносной жижей, которая лежит в основании ископаемой геронтократии. Петрогосударство выступает самым эффективным гарантом продления существования петрокультуры, несмотря на то что она несет с собой экоцид. Чтобы избежать ее пагубного влияния, требуются неослабевающее внимание и целенаправленные действия. В силу той же самой причины демонтаж петрогосударства должен стать нашей главной политической задачей для движения вперед.

В интенсивном политическом сопротивлении ликвидации режима петрогосударства обнаруживаются усиливающие конструкции, опирающиеся на второй инфраструктурный слой ископаемой геронтократии – петропривычки (petrohabits). Возможно, это самый вездесущий из всех трех перечисленных ранее уровней, так или иначе затрагивающий практически все живое на нашей планете. В то же время он является менее плотным и более подвижным, а стало быть, более податливым к усилиям по его трансформации, нежели петрогосударство. Под привычками я подразумеваю нечто большее, чем повторяющиеся индивидуальные способы поведения. Как утверждал французский социолог Пьер Бурдьё, привычки всегда имеют социальный и политический характер. Привычки мышления и действия наследуют и выражают те или иные социальные среды и классовые позиции. Например, определенные вкусы в еде, искусстве или музыке кое-что сообщают о вашем происхождении. У ребенка врачей формируется определенное «чувство игры», связанное с профессиональной жизнью медиков, благодаря постоянному нахождению в этом социальном мире с детских лет. Это чувство представляет собой социальное преимущество, которое впоследствии может помочь ребенку воспроизвести жизненную траекторию родителей; между тем для детей актеров, бухгалтеров или строительных рабочих характерны иные подобные ощущения. Социальное преимущество не является идеальной репродуктивной системой – она больше напоминает вероятность того, что приобретенные навыки действия и мышления позволят тому, что получено в наследство, превратиться в будущие возможности. Бурдьё полагал, что привычки (habits) – или, в его терминологии, «габитус» (habitus) – передаются почти бессознательно, а зачастую происходит их натурализация: «просто дела обстоят именно так». Суждения о заслугах окрашены классовой тональностью. Например, если ребенок рабочих не демонстрирует хороших результатов в школе, где ожидается и поощряется иной тип габитуса, то в этом учебном заведении скажут, что ребенок изначально был не слишком одарен в интеллектуальном плане (либо что его развитие, к сожалению, сдерживает обстановка в доме). А в семье ребенка в ответ на это скажут, что академические учреждения – это пустая трата времени, больше подходящая для идиотов, которые не умеют работать руками. «Любая успешная социализация, как правило, склоняет агентов к сотрудничеству с собственной судьбой» [Bourdieu 1988: 216].

Петропривычки представляют собой успешную социализацию при помощи доминирующей петрополитики, воспроизводство «чувства игры», характерного для петрокультуры. Как отмечалось в предыдущем абзаце, габитуальная основа петрокультуры характеризуется многообразием, однако она воспроизводит специфический набор ориентаций, имеющих ключевое значение для петрополитики: постоянное движение без цели, постоянное потребление без насыщения, постоянное расходование энергии без понимания или истощения. Мобильность, потребление и расходование – все это осуществляется по привычке, как цель в себе. Разумеется, порой у петропривычек появляется дополнительное самооправдание в виде обращения к абстрактным принципам наподобие «свободы» или «нации».

Поскольку фоссилизация в виде петрокультуры получила широкое распространение (в особенности на Глобальном Севере), может сложиться впечатление, будто проще определить, что не относится к петропривычкам, нежели дать их положительное определение. В такой постановке вопроса присутствует доля истины. Обращаясь к поразительному разнообразию предметов, произведенных из нефтяных полимеров, которые были перечислены в предыдущей главе, можно с большой долей вероятности утверждать, что мы будем ежедневно путешествовать по их миру. Писать ручкой из пластика – это тоже своего рода петропривычка, равно как и употреблять пищу, доставленную на грузовике из другой части страны, и оставлять кондиционер или отопление работать на полную мощность, пока вас нет дома.

Хотя многие петропривычки распространены повсеместно, их относительный эффект впечатляюще варьируется в зависимости от конкретных мест и социальных условий. Скажем, обнаружить территории, где отсутствуют автомобили, работающие на ископаемом топливе, непросто – однако практики владения и использования частного автотранспорта существенно различаются в разных частях мира. Например, в Соединенных Штатах на душу населения приходится в 200 раз больше автомобилей, чем в Бангладеш. В странах Глобального Юга и Глобального Севера модели мобильности, потребления и расходов резко отличаются друг от друга – в одном недавнем научном докладе этот феномен получил название «глобального углеродного неравенства» [Kartha et al. 2020]. Отчасти отражением этого неравенства выступают межстрановые различия в выбросах парниковых газов. В настоящий момент для большинства стран Глобального Юга характерен устойчивый масштаб углеродного следа (например, около 3–5 тонн выбросов эквивалента диоксида углерода на душу населения в год), а во многих африканских государствах объем выбросов на душу населения составляет лишь пятидесятую часть от уровня таких стран, как США.

Кроме того, необходимо учитывать не только межстрановые, но и глобальные классовые различия. Нет ничего удивительного в том, что для США характерен один из самых высоких в мире показателей выбросов парниковых газов на душу населения – 21 тонна эквивалента углекислого газа на человека в год [Berners-Lee 2022: 11]. Но при этом в США существует еще и группа представителей элиты, которые часто летают и имеют высокий уровень потребления, – на этих лиц приходится в сотни раз больше выбросов в расчете на одного человека в сравнении со среднестатистическим американцем [Gössling 2019]. В 2015 году на долю 10 % самых богатых приходилось 49 % мировых выбросов, а доля верхнего 1 % в выбросах составляла 15 % – почти в два раза больше, чем приходилось на долю 50 % самых бедных, которые создавали всего 7 % глобальных выбросов [Ibid.]. Услугами международных авиаперевозок до пандемии коронавируса пользовались лишь 2-4 % населения планеты, а половина совокупного объема выбросов коммерческой авиации приходилась всего на 1 % человечества [Gössling, Humpe 2020].

Таким образом, далеко не все петропривычки, пусть они и распространены повсеместно, подразумевают равенство. Исключительно богатая и мобильная глобальная элита с ее специфической классовой культурой предается роскоши с огромными объемами выбросов, во много раз превышающими выбросы даже тех стран, которые потребляют энергию максимально расточительно. Усугубляя негативные последствия собственных действий, эта же элита дразнит своими роскошными выбросами остальное население планеты, побуждая людей следовать ее примеру в погоне за растущей мобильностью и влиятельностью. В определенном смысле в этом нет ничего нового. Еще со времен британского «коалониализма» европейские имперские державы утверждали, что путь к развитию и процветанию должен быть вымощен высокими углеродными выбросами, которые наделяют Глобальный Север финансовыми сверхдоходами и энергополитическими рычагами. Сегодняшняя ситуация вокруг нефти мало чем отличается: начиная с середины XX века весь мир платит ренту в нефтедолларах ради дальнейшего существования имперского петрогосударства.

Сегодняшний глобальный капитализм наследует и воспроизводит это разнообразие ископаемого наследия. Кроме того, он воспроизводит связанные с добычей ресурсов виды неравенства, характерные для европейских колониальных плантаций и сырьевых регионов. Еще в 1970-х годах философ Андре Горц утверждал, что классовая структура капиталистического общества поддерживается при помощи феномена, который он назвал «бедностью изобилия», имея в виду, что капитализм использует дефицит в качестве средства воспроизводства социального неравенства и сохранения классовой иерархии. Новыми технологическими достижениями и предметами роскоши сначала наслаждается только элита, демонстрируя их в качестве статусных символов, чтобы пробудить в массах желание ими владеть. А по мере того как массы получают доступ к прежним предметам роскоши, на смену им приходят новые – пока еще недоступные. Этот испытательный стенд роскоши подразумевает, что в капиталистическом обществе вообще никогда не будет «хорошей жизни» для всех [Gorz 1980]. К сожалению, «зеленый» капитализм воспроизводит ту же самую тенденцию, делая упор на изобретение новых роскошных экоартефактов наподобие автомобилей «Тесла» стоимостью 100 тысяч долларов и солнечной черепицы для особняков, а не на инвестициях в такие низкоуглеродные общественные блага, как сети общественного транспорта и проекты социального жилья, которые со временем окажут гораздо более существенное, эффективное и справедливое воздействие на процесс декарбонизации.

Капитализм не вполне тождествен петрогабитусу – отчасти потому, что включает в себя и сукрогабитус, и карбогабитус. Тем не менее в большинстве случаев сегодняшняя капиталистическая культура функционально эквивалентна именно петрокультуре. Трюизмы наподобие «легче представить себе конец света, чем конец чего-либо» одинаково хорошо применимы как в отношении капитализма, так и в отношении нефти, демонстрируя, насколько масштабным стало симпоэтическое переплетение капитала и топлива, петрокультуры и капиталистического общества. Трудно представить такое будущее, в котором будет присутствовать нечто иное, нежели продолжающееся содействие капиталистической петрокультуре, – отчасти именно поэтому кое-кто предполагает, что закат петрокультуры предвещает восхождение посткапиталистического миропорядка (или наоборот). Наоми Кляйн вполне корректно описывает этот процесс как войну всего мира против корыстных интересов узкой элиты, предающейся экоциду:

Обнаружив, что крупные СМИ представляют собой ключевую эпистемическую поддерживающую инфраструктуру воспроизводства и расширения как петрогосударства, так и петропривычек, мы приближаемся к третьему слою ископаемой геронтократии – петрознанию. Именно оно является самым подвижным слоем опутывающей нас грязи. Петрознание обеспечивает поток, вихри и зрелище: судя по новостным циклам и событиям, в мире петрознания постоянно что-то происходит. По большей части петрознание, конечно же, подкрепляет убеждения и привычки петрокультуры, хотя стратегии его использования разнообразны: это и развлечение, и переключение внимания, и даже кажущееся принятие необходимости перемен. Сообщения с жесткой критикой петрокультуры несложно обнаружить в СМИ даже в условиях ее господства. В самом деле, вполне искренние высказывания против нефти присутствуют в таком количестве, что если вы пребываете в тех или иных медийных эхокамерах, то вам простительно думать, что власть петрокультуры слабее, чем в действительности.

Можно провести различие между менее податливым бессознательным измерением понимания, которое представляет собой один из аспектов петрогабитуса, и той сферой динамично развивающегося дискурса и коммуникации, к которой принадлежит петрознание. Используя фрейдистскую аналогию, можно утверждать, что бессознательное сигнализирует о той области знания, которая в значительной степени остается вне поля зрения рационального внимания, но в то же время именно она структурирует многие аспекты верований и мировоззрения. Эта область, которую иногда также называют идеологией [Boyer 2013], задает условия для возможности познания и дискуссий. В качестве примера можно привести широко распространенное убеждение в том, что экономический рост – это всегда хорошо. Лежащие в основе петрогабитуса данности функционируют, так сказать, в теневой зоне сознания: их трудно выявить и подвергнуть критическому анализу, а следовательно, они обладают полностью предопределяющим воздействием на то, как люди участвуют в происходящем в их жизни и интерпретируют эти события. Напротив, формулировки петрознания могут быть убедительными, но в то же время они более эфемерны. Петрознание вздымается и кружит, реагируя на калейдоскопический круговорот окружающего мира. Оно может иметь прямолинейный и буквальный характер, когда предлагает победоносные утверждения о необходимости петрокультурного миропорядка. Однако по мере того как на нас ложится удлиняющаяся тень Антропоцена[14], петрознание становится все более изворотливым, предпочитая излагать свою позицию более окольными путями. Зачастую сегодняшнее петрознание манипулирует логикой и наслаждается введением в заблуждение, создавая сюрреалистически переплетенные нарративы, которые зачастую лишь слегка скрывают явные противоречия. Петрознание изначально представляет собой постправду.

Примеры петрознания воистину бесчисленны, поэтому я хотел бы рассмотреть всего два случая из медиасферы петрополиса Хьюстона, где расположен университет, в котором я работаю, – один из них более буквальный, а другой более запутанный. Хьюстон представляет собой прекрасное место для встречи с петрознанием, а по сути, и для изучения ископаемой геронтократии во всей ее тотальности. Именно в этом городе расположен крупнейший в Западном полушарии конгломерат ископаемого топлива и нефтехимической инфраструктуры – большинство из примерно пяти тысяч энергетических компаний Хьюстона усердно работают над тем, чтобы безумие дальнейшего использования ископаемого топлива показалось не только разумным и полезным для большинства, но и неизбежным. Учитывая столь тесные отношения с петрознанием, Хьюстон наполняет его особой жизненной силой. Многие основные тезисы и нарративные стратегии петрознания появились именно тут.

В качестве первого из обещанных примеров рассмотрим материал из раздела «Мнения», опубликованный несколько лет назад в авторитетном местном издании Houston Chronicle. Его автор Кэтлин Хартнетт-Уайт является давним политтехнологом Республиканской партии и бывшим членом Комиссии по качеству окружающей среды штата Техас. В своей статье она превозносит позитивную, а по сути – освободительную роль, которую ископаемое топливо сыграло в истории человечества. Вот фрагмент из этого материала:

Несмотря на то что в последнее время Хартнетт-Уайт приобрела репутацию сторонницы маргинальных теорий и конспиролога, ее рассуждения являются вполне мейнстримным и убедительным выражением петрознания. Даже если у ископаемого топлива имеются негативные для окружающей среды свойства (что Хартнетт-Уайт, кстати, тоже энергично оспаривает), фундаментальный вклад нефти в глобальную «устойчивую тенденцию к росту» предполагает, что в целом она была – и будет – позитивной силой «человеческой истории». Для таких почитателей петрокультуры, как Хартнетт-Уайт, определенно относятся к категории «человечество» и имеют ценность только белые люди из Северного полушария, которые в массе своей действительно получили выгоды от петрокультуры. Сегодня подобное петрознание переплетается с авторитарными политическими движениями, и это служит суровым напоминанием о том, что петрогосударство никогда не отличалось какой-то особой склонностью к демократии – на деле все обстоит с точностью до наоборот. По мере разложения декоративной плоти петролиберализма скрывающийся за ней скелет – петрогосударство – все более откровенно демонстрирует свое намерение выбросить прочь демократические институты и практики во имя принудительного сохранения петрокультурного миропорядка.

Второй из моих примеров не столь прямолинеен, но лучше демонстрирует то, как петрознание расставляет то здесь, то там разнообразных «троянских коней», рекламируя собственную открытость к переменам, а на самом деле сопротивляясь любым существенным изменениям в петрополитике. Сюжет, к которому мы обратимся, любезно предоставляет нам фигура Бобби Тьюдора, чрезвычайно влиятельного финансиста, общественного деятеля и филантропа из Хьюстона, который в том числе сыграл ключевую роль в финансировании сланцевого бума в Западном Техасе. Состоявшееся в январе 2020 года и быстро ставшее легендарным среди хьюстонской элиты выступление Тьюдора в торговой палате Greater Houston Partnership, на первый взгляд, вносило раскол в ряды таких же, как он, агентов петрогосударства: ведь Тьюдор заявил, что Хьюстону пора взять на себя обязательства по декарбонизации. На одном красно-бело-голубом слайде своего доклада Тьюдор изложил «четыре ключевые мысли»:

То обстоятельство, что это довольно скромное предложение произвело на уровне Хьюстона эффект разорвавшейся бомбы, больше свидетельствует о глубине и цепкости местной версии петрогосударства, нежели о способности Тьюдора к революционному предвидению. Однако в последующих интервью[15] Тьюдор пояснял, что его намерения заключались в том, чтобы бросить открытый вызов «привычному бизнесу» по-хьюстонски. Представление о том, что экономика Хьюстона уже в значительной степени диверсифицирована за пределами нефтегазовой отрасли, он назвал «мифом», исходя из того, что

Однако дальнейшая дискуссия показала, что программное выступление Тьюдора не было подлинным вызовом ни петрогосударству, ни петропривычкам. Прежде всего, обосновывая свою общую позицию необходимостью сохранения экономического роста, Тьюдор уже давал понять, что хотел бы придерживаться петрополитического курса. При этом воображаемый им путь к «более устойчивому, низкоуглеродному миру» значительно отягощен петрокультурными допущениями. Например, на вопрос о том, как, по его мнению, Хьюстон должен участвовать в устойчивой декарбонизации, Тьюдор дал такой ответ: «Я имею в виду все, что связано с технологиями улавливания, использования и хранения углерода [CCUS], и все, что имеет отношение к водороду». В последнее время технологии CCUS и водород стали стандартными базовыми тезисами «альтернативной энергетики» в индустрии ископаемого топлива, поскольку в ее воображаемом будущем сохраняются актуальность нефтегазовых компетенций, ценность активов в сфере ископаемого топлива и целостность созданных в прошлом инфраструктурных систем. Тем не менее до недавнего времени и CCUS-технологии, и водород представляли собой дорогостоящие экспериментальные проекты без каких-либо признаков окупаемости – скорее всего, должны пройти десятилетия, прежде чем они смогут хоть чем-то помочь в борьбе с изменениями климата[17]. Эти технологии в большей степени представляют собой зондирование почвы для получения новых государственных субсидий на исследования, а не реальные стратегии энергетического перехода. Десятилетие назад в такой же фантазматической роли для индустрии ископаемого топлива выступали передовые разновидности биотоплива. Для общественности эксперты нефтегазовой отрасли и их союзники презентуют указанные технологии в патерналистской манере, дабы уверить публику в том, что энергетическая индустрия, пришедшая из прошлого, заботится об устойчивом будущем. В действительности же перед нами тактика задержки, выступающая в роли клапана для выпуска политического давления, который сдерживает призывы к более быстрому и фундаментальному энергетическому переходу. Именно от такой модели перехода отмахивается тот же Тьюдор, полагая, что для экономики его цена будет «запретительной».

Разоблачение наступает в заключительном акте, когда Тьюдор переходит к следующему разъяснению:

[12] Имеются в виду события февраля 2021 года, когда из-за аномальной для Техаса снежной бури в этом штате осталось без электричества более 4,5 млн домов и предприятий, а количество погибших составило как минимум 150 человек. – Примеч. пер.

[13] Be My Guest – But Don’t Get Any Fancy Ideas // Forbes. 1975. Apr. 15. P. 80.

[14] Понятие «антропоцен», обозначающее отдельную геологическую эпоху, затронутую глобальной деятельностью человека, в 1980-х годах ввел американский эколог Юджин Стормер, а в 2000-х годах популяризовал нобелевский лауреат по химии Пауль Крутцен. В 2019 году Международный союз геологических наук сообщил о планах включить термин «антропоцен» в номенклатуру геохронологических эпох. – Примеч. пер.

[15] См., напр.: Houston, We Have an Opportunity: T e Future of Energy, with Bobby Tudor. URL: https://www.resources.org/resources-radio/houston-we-have-an-opportunity-the-future-of-energy-with-bobby-tudor/ (дата обращения: 23.11.2024).

[17] Почему нынешний водородный хайп представляет собой стратегию отсрочки, реализуемую индустрией ископаемого топлива, красноречиво объясняет инженер-химик и эксперт в области водорода Пол Мартин: «Для индустрии ископаемого топлива водород является беспроигрышной ставкой. Водород – это пример того, как выигрывают обе стороны. К тому же водород задерживает электрификацию. Эта отсрочка либо обеспечивает выигрыш для нефтегазовых компаний, либо они вступают в будущее энергетики в декарбонизированном мире за счет огромных государственных субсидий на производство водорода из своих же ископаемых активов». См.: Hydrogen: hope, hype and thermodynamics with Paul Martin. URL: https://podcasts.apple.com/us/podcast/the-hc-insider-podcast/id1512721188?i=1000538440409 (дата обращения: 23.11.2024).