Прощайте, ископаемые!: читать начало книги онлайн

Если сукрополитика достигла своей наиболее совершенной формы в Сен-Доминго, то пиком карбополитики стала «вторая промышленная революция» – коалиция пара, стали и электричества, которая возникла в конце XIX – начале XX века. Разница между железом и сталью заключается в присутствии в составе последней углерода, однако при слишком большой его дозе металл становится хрупким. Для нахождения оптимального соотношения между прочностью и пластичностью, которое наделяет сталь ее существенными физическими преимуществами, необходимо рассчитать содержание в железе углерода и других примесей. Эта процедура требовала значительных затрат до тех пор, пока в 1850-х годах Генри Бессемер и Роберт Мушет не разработали процесс массового производства (относительно) недорогой стали, ускорив время превращения железа в сталь с одного дня до менее чем двадцати минут. Декларируемой целью Бессемера было улучшение качества металла, используемого в производстве ружей и пушек, и бессемеровская сталь действительно привела к революции в оружейном деле, которая обеспечила британцам решающее военное превосходство в ходе их имперской экспансии в конце XIX века. В Соединенных Штатах бессемеровская сталь сначала чаще использовалась в судостроении и железнодорожной сфере, а к 1880-м годам из нее стали делать несущие конструкции небоскребов. Тем не менее карбополитическое переплетение угля и стали способствовало подъему новых промышленных и имперских держав – США и Пруссии. Такие промышленники, как Эндрю Карнеги и Альфред Крупп, впервые осуществили в сталелитейной промышленности вертикальную интеграцию и создали новую генерацию корпоративных городов, которые напоминали поселения, связанные с британской гидроэнергетикой в начале XIX века. На позднем этапе карбополитики индустриализация и милитаризация расширялись рука об руку, создавая новый мировой порядок, оккупированный европейско-американскими углем, машинами и сталью.

Электричество не столь однозначно коррелировало с углем, как сталь, но со временем оно точно так же стало задавать облик всего мира. Промышленные гидроэлектростанции появились в Европе и США за несколько лет до того, как Томас Эдисон открыл свою угольную теплоэлектростанцию «Перл-стрит» в Нью-Йорке. Из документальных источников мы немало знаем о «войне стандартов» между системами постоянного и переменного тока, однако распространение электрических систем по всему миру определяла другая конкуренция – географическое соперничество между тепло– и гидроэлектроэнергией. Например, в США до Второй мировой войны гидроэнергетика обеспечивала более четверти объема электрогенерации. Доминирующим видом электроснабжения гидроэнергетика стала и во многих странах Латинской Америки. Однако карбополитические инфраструктуры, уже существовавшие на старте распространения электрификации в 1880-х годах, втянули в свою сеть и электроэнергию, обеспечив углю значительную долю в ее производстве. Именно так состоялась фоссилизация энергетического партнерства, которое сохраняется и по сей день.

Если первые системы электроснабжения, как правило, были локальными, обеспечивая электроэнергией какой-нибудь отдельный населенный пункт, а то и отдельно взятое предприятие, то в ходе подготовки к Первой мировой войне в Европе и Северной Америке были созданы взаимосвязанные межрегиональные энергосети, повышавшие доступность и устойчивость электроснабжения. После войны эти крупные сети оказались избыточной инфраструктурой, для функционирования которой требовался повышенный спрос.

Все это предполагало, наряду с промышленным потреблением, наращивание бытового потребления энергии. С 1900 по 1920 год стоимость киловатт-часа электроэнергии в США упала почти на 80 %, и это означало, что в сфере искусственного освещения, которое прежде использовалось лишь во время публичных зрелищных мероприятий, теперь могла произойти революция внутри страны: в 1920–1930-х годах электричество приходит на смену газовым лампам, появляется доступ к широкому спектру электрических приборов и удобств. Охлаждение воздуха в общественных зданиях, в особенности в театрах, стало осуществляться с помощью электрифицированных систем кондиционирования. Искусственное освещение и кондиционирование воздуха расширяли внешние признаки человеческого контроля над временем и пространством. С практической точки зрения они облегчили развитие производительных сил человека и машин безотносительно к условиям окружающей среды. На базе карбополитических систем охлаждения разрослись целые города, а яркие огни и кондиционированные помещения вполне предсказуемо стали новыми символами наступающей современности и покорения ею природы [Nye 2019].

В середине ХХ века наступил второй переломный момент в рассматриваемом нами сюжете – закат карбополитики и подъем петрополитики. Как и во время предшествующего перехода столетием ранее, петрополитика не просто пришла на место карбополитики, подобно тому как сама карбополитика сменила сукрополитику. Каждый энергополитический режим способствует формированию инфраструктуры своего преемника, а режим, приходящий на смену, впитывает и расширяет определенные логические схемы своего предшественника, но в то же время вырабатывает собственные отличительные качества и способы мироустройства. В петрополитике присутствуют активные остатки парадигм «карбо-» и «сукро-», точно так же как эукариотические (ядерные) клетки содержат в себе эндосимбионты наподобие митохондрий и хлоропластов – жизненные формы, которые были поглощены другими и выработали внутри них для себя генеративные функции. Полагаю, эта аналогия является уместной, поскольку для нас важно осознать, что петрокультура действует на клеточном уровне современной жизни.

В то же время в переходе от карбо– к петрополитике отсутствовала какая бы то ни было телеология, поскольку расширение господства петрополитики совпало с появлением ее реального конкурента в виде атомной электроэнергии. В начале 1940-х годов эта разновидность энергии приветствовалась с гигантским культурным энтузиазмом и воображением [O’Neill 1940]. Однако после бомбардировок Хиросимы и Нагасаки атомная энергия стала неизбежно ассоциироваться не только с огромными ожиданиями, но и с огромным страхом – в особенности в милитаризованном контексте холодной войны с ее постоянной угрозой ядерного уничтожения. Так или иначе, в 1950–1960-х годах были предприняты серьезные усилия по переосмыслению безопасности и надежности ядерной энергии даже при ее бытовом использовании. Тем не менее военное назначение ядерной энергии продолжало доминировать, а череда громких аварий на АЭС в 1970–1980-х годах, включая Три-Майл-Айленд и Чернобыль, настроила общественное мнение против нее. Некоторые страны, например Франция, взяли курс на нуклеополитику, однако в большинстве государств ее прогресс затормозился на десятилетия, что позволило петрополитике еще больше расширить и укрепить свой контроль над современной жизнью.

Использование нефти человечеством, как и в случае с углем, имеет скромное древнее происхождение. Будучи второй по распространенности жидкостью на планете после воды, нефть была известна еще в стародавние времена. Несомненно, первоначально человеческое внимание привлекали естественные выходы нефти на поверхность и смоляные сгустки. Асфальт и битум использовались в качестве вяжущего средства, герметика и замазки в судостроении и архитектуре. Более легкие виды нефти сжигались для освещения и отопления, в частности, в Китае. Во многих культурах в употреблении нефти обнаруживались полезные лечебные свойства.

Тем не менее современная петрополитика стала обретать форму лишь в конце 1850-х годов, когда Джеймс Миллер Уильямс в Онтарио и Эдвин Дрейк в Пенсильвании пробурили первые в мире промышленные нефтяные скважины. В тот момент никто, по-видимому, не предполагал, что нефть вытеснит уголь в качестве основного топлива для паровых машин. В рассматриваемый период нефть сжигалась в осветительных приборах и использовалась в качестве смазочного средства, частично заменяя, наряду с керосином, иссякающие поставки китового жира. В течение последующих сорока лет ситуация оставалась относительно неизменной, пока в январе 1901 года в Бомонте (штат Техас) не забил фонтан нефти из скважины Спиндлтоп, а вскоре после этого были обнаружены огромные запасы нефти в других куполообразных соляных формациях этого бассейна. По мере нарастания техасского нефтяного бума появлялось представление о том, что нефть может быть доступна в таких количествах и по такой цене, что ее удастся массово потреблять в качестве топлива. Тем не менее из материалов газет начала эпохи нефтяного бума становится ясно, что даже его энтузиастами сохранение карбополитики воспринималось как неизбежная ноша. Даже с учетом богатых техасских месторождений мысль о том, что нефть когда-нибудь вытеснит уголь, является «нелепой», утверждалось в опубликованной в марте 1901 года статье руководителя одной из недавно основанных нефтяных компаний в газете Houston Daily Post: «Невозможно отрицать, что нефть является идеальным топливом, однако утверждение, что в конце концов она в той или иной мере придет на смену углю, попросту является заблуждением» [Billow 1901]. В этой же статье присутствовал совет не пытаться подогревать нефтяную лихорадку, свидетельствовавший о том, насколько глубоко потребление топлива определялось ожиданиями и практиками, связанными с углем. Из фантазии в реальность нефтяную энергетику в конечном итоге превратило еще одно изобретение карбополитики – автомобиль. Это устройство обладает удивительно глубокой и сложной историей, которая на протяжении многих десятилетий была переплетена с историей железнодорожного локомотива. Созданием безрельсовой самодвижущейся машины изобретатели всерьез озаботились еще в конце XVIII века. Однако победу одержал паровоз – это произошло в силу как инженерных, так и инфраструктурных причин, к тому же на его защиту становились законодательные меры наподобие британского Акта о локомотивах 1865 года, согласно которому скорость движения безрельсовых автомобилей не должна была превышать четырех миль в час, а перед ними должен был идти человек, размахивающий красным флагом. Тем не менее стремление к автомобилизации никуда не делось: свобода быстрых путешествий на машинах без заранее установленных маршрутов была идеальным выражением карболиберализма с его жаждой свобод, которые принесет техника. Широкий спектр экспериментальных технологий автомобилизации развивался в последние десятилетия XIX века. Многие из предложенных тогда автомобилей имели паровой привод, в некоторых использовались различные виды нефти, а в одном из прототипов даже предполагалось водородное топливо. Эти первые автомобили были медленными: чемпиону первой автогонки между городами США в 1878 году для победы оказалось достаточно развить среднюю скорость шесть миль в час – скорость человеческого бега трусцой. К тому же эти автомобили часто ломались. В первых двигателях внутреннего сгорания, появившихся в 1870-х годах, зачастую использовался бензин, который прежде был не более чем нежелательным побочным продуктом при производстве керосина для ламп. В конце 1880-х годов появились и первые работоспособные прототипы электромобилей, что положило начало активной конкуренции между паровыми, электрическими и бензиновыми автомобилями, продолжавшейся в течение последующих двадцати лет.

Первая в США национальная автомобильная выставка, на которой было представлено 160 различных моделей, проходила в Мэдисон-сквер-гарден в ноябре 1900 года, всего за два месяца до того, как забил фонтан нефти в Спиндлтопе. В то время большинство американских автомобилей работали на паровом ходу, при этом такие промышленники, как Альберт Поуп[7], были уверены, что самым безопасным, надежным и экологически чистым видом транспорта является электромобиль. Особенно скептически Поуп относился к перспективам автомобилей с бензиновым двигателем: по его словам, «нельзя заставить людей сидеть над бомбой». Тем не менее к 1917 году на модели с электрическим приводом приходилось лишь менее 2 % из 3,5 млн зарегистрированных в США автомобилей, а машины с паровым двигателем практически исчезли с американских улиц. В предшествующие годы бензиновые автомобили стали самыми дешевыми и мощными моделями на рынке благодаря сочетанию системы массового производства, внедренной Генри Фордом, и технического совершенствования двигателей внутреннего сгорания. Впрочем, жена самого Форда ездила на электромобиле. Автомобили этого типа, возможно, были проще, безопаснее и экологичнее в эксплуатации, однако наличие свинцово-кислотных аккумуляторов ограничивало их использование короткими поездками, тогда как бензиновые автомобили могли ехать в три раза быстрее и в пять раз дальше, прежде чем им потребуется дозаправка. Их казавшийся безграничным потенциал для путешествий более соответствовал обществу, одержимому экспансией. К тому же благодаря изобилию техасской нефти бензиновое топливо резко подешевело в сравнении с ценами 1900 года. Так возник еще один узел симпоэтических отношений. Нефть помогла включить автомобиль в сферу демократии вещей – популярность автомобилей создавала растущий рынок для нефти – растущий рынок оправдывал дальнейшее расширение предложения. Весь этот цикл продолжается и по сей день.

По мере того как нефтепродукты становились все более необходимым видом ископаемого топлива, появлялись новые инфраструктуры поставок нефти и регионы ее добычи. В сравнении с углем у нефти имелись определенные физические преимущества. Казалось, она сама стремилась выйти на поверхность: для ее добычи и дальнейшего использования в качестве топлива не требовалось спускать людей под землю, зачастую в очень опасных условиях. И даже после того как остались в прошлом скважины, которые фонтанировали нефтью под высоким давлением, ее можно было с высокой эффективностью поднимать на поверхность при помощи насосов с паровым приводом наподобие тех, что прежде откачивали воду из угольных шахт. К 1880-м годам нефть добывалась в основном при помощи машин (например, с использованием насосов-качалок) – в некотором смысле она была еще большим феноменом карбополитики, чем собственно уголь.

В то же время у нефти имелось одно отличие от господствующей карбополитики рассматриваемой эпохи: ее добыча не зависела от человеческого труда. В одной из работ политического философа Тимоти Митчелла описывается, каким образом политическая активность рабочих угольных шахт способствовала ускоренному становлению и консолидации социал-демократии в конце XIX века. Братство, скрепленное кровью, возникавшее в подземных штольнях, где не появлялись управляющие и владельцы шахт, порождало невероятно прочные политические союзы, когда рабочие поднимались наверх, и это способствовало прогрессу профсоюзного движения. На помощь приходили и физические особенности угля: потребность в нем была везде, где работали паровые машины, однако добыча угля велась только на определенных территориях. Паровозы перевозили уголь по железным дорогам по всему миру, однако у рабочих была возможность контролировать эти коммуникации.

Начиная с 1880-х годов рабочие угольной промышленности использовали эту власть часто и эффективно, превратившись в боевой наконечник того копья, которое Митчелл именует термином «углеродная демократия». В тех локациях, где угольщикам удавалось создавать «узкие места» в важнейших потоках энергоносителей и отстаивать свои интересы, они были способны оказывать громадное давление на господствующие политические и капиталистические институты, пока последние в конце концов не соглашались на реформы в сфере трудовых отношений и благосостояния. Социал-демократический компромисс описываемого периода представлял собой попытку не допустить полномасштабный поворот к профсоюзному социализму.

Это напряженное противостояние продолжалось вплоть до Второй мировой войны, когда благодаря масштабному расширению нефтедобычи в глобальном масштабе для нужд военной мобилизации появилась возможность раз и навсегда перевести энергетическую базу мира машин с угля на нефть[8]. По утверждению Митчелла, в рамках Бреттон-Вудских соглашений 1944 года была предпринята попытка реорганизовать послевоенную мировую экономику на базе нефтяных потоков и петрополитики, создав основополагающую связь между американской (а также, впрочем, и советской) империей и экспансией нефтяной индустрии вкупе с распространением петрокультуры. Возникшее после Второй мировой представление об «экономике» как о бесконечно расширяющейся сфере транзакций Митчелл определяет термином «петрознание», поскольку такое понимание подразумевало, что в мире имеется невероятно дешевый и неисчерпаемый энергоресурс – нефть, способная служить топливом для бесконечного роста экономик отдельных стран [Mitchell 2009: 417]. В этом смысле эквивалентом «петрознания» выступает ожидание постоянного роста как ключевого индикатора здоровья экономики – хотя, как мы уже видели, рост ассоциировался и с карбо-, и с сукрознанием.

Однако фантазии середины XX века о бесконечном, дешевом и лишенном негативных последствий потреблении топлива оказались недолговечными. К 1970-м годам им бросили вызов, с одной стороны, все более частые и катастрофические разливы нефти, а с другой – нарушение англо-американского имперского контроля над глобальным предложением нефти. После образования ОПЕК и нескольких «нефтяных шоков» волатильность рынка нефти резко возросла, а кроме того, происходила все большая милитаризация петрополитики в глобальном масштабе; на этом фоне США и их сателлиты втягивались в бесконечную войну за сохранение контроля над энергетическими ресурсами Ближнего Востока. Одновременно возникали «зеленые» политические движения, которые привлекали внимание к негативным экологическим и социальным последствиям использования ископаемых и ядерных энергоносителей. В этот период даже прозвучало несколько призывов к «антиросту» во избежание экологического перенапряжения глобальной индустриальной цивилизации [Gorz 1980].

Однако к тому времени петрополитика уже пустила настолько глубокие корни, что некие косметические изменения в отдельных местах едва ли могли пошатнуть систему в ее целостности. Сформировавшийся в 1950–1960-х годах «американский образ жизни» представлял собой, по выражению Стефани Леменаже, «нефтяную культуру глубокого залегания» [LeMenager 2014: 3]. Американская петрокультура была полностью свободна от «нефтяного проклятия», с которым столкнулись многие нефтедобывающие страны, поскольку была ориентирована на легко достающуюся нефть: быстрые автомобили, экономический рост, военная мощь, а прежде всего – сверкающая бездна новых товаров и возможностей для потребления. Несмотря на поистине расточительное отношение к энергии, которому способствовал послевоенный образ жизни американцев, доступной нефти все равно оставалось больше, чем можно было ее потребить в двигателях автомобилей, сколь бы большими, тяжелыми и неэффективными они ни были. Параллельно автомобилизации развивалась нефтехимическая промышленность, которая предлагала способы утилизации нефтяных отходов и новые источники прибыли, связанные с вторичными продуктами ископаемого топлива. В середине XX века нефтехимия стала постепенно наращивать присутствие в любых видах товаров – от удобрений и инсектицидов до бытовых чистящих средств и косметики, – и в итоге не затронутыми ею остались лишь единичные аспекты повседневной жизни [Huber 2013]. А самым масштабным достижением нефтехимии, пожалуй, стали завоевания в сфере полимерных материалов.

Если карбополитика стремилась к прочности и податливости, то петрополитика обеспечивала пластичность наряду с мобильностью. Пластичность нефти проявлялась двояко. Во-первых, она совмещала в себе высокую энергетическую плотность и более легкую жидкую форму, что позволяло делать маршруты ее транспортировки более гибкими и адаптивными в сравнении с углем. Во-вторых, продукты переработки нефти обладали материальным многообразием, их можно было приспособить практически к любым мыслимым целям. Пластичность быстро стала предметом желания – я прекрасно помню это по своему детству в 1970-х годах. Скажем прямо: у нас в семье было не так уж много лишних вещей. Но когда бабушка с дедушкой вручали мне праздничный каталог Sears и просили выбрать оттуда несколько вещей, я проводил дни, а то и недели, уставившись в красочные изображения пластмассовых игрушек. А какой могла быть альтернатива красивой пластмассовой игрушке на Рождество – главный праздник американской петрокультуры – кроме куска угля в чулке?[9] Как выяснилось, уголь не обладает ни одним из волшебных протеичных свойств нефти.

Впрочем, как и следовало ожидать, история полимеров не была монолитной. Становление пластика началось с использования природных материалов, которые обладают неотъемлемыми пластичными свойствами, таких как шеллак (смола гуммилакового дерева), каучуковые шарики и жевательная смола. Затем появились химические модификации естественных материалов наподобие резины, нитроцеллюлозы, коллагена и галалита[10]. Наконец, еще в XIX веке началась разработка широкого спектра стопроцентно синтетических материалов, которые сегодня мы бы отнесли к хорошо знакомым нам пластмассам. Автором одного из первых подобных образцов был Александр Паркс, который назвал свое изобретение, появившееся в 1855 году, паркезином – в дальнейшем это вещество, более известное как целлулоид, стало важным материалом в фотоделе и кинематографе. Первые попытки получения такого полимера, как поливинилхлорид (ПВХ), были предприняты между 1838 и 1872 годами. Важнейшее прорывное открытие состоялось в 1907 году, когда бельгийско-американский химик Лео Бакеланд создал бакелит – первый синтетический пластик, запущенный в массовое производство. Для его синтезирования Бакеланд использовал фенол, или карболовую кислоту, получаемую, что само по себе иронично, из каменноугольной смолы. Открытие Бакеланда создало обширные возможности для появления множества наших хороших знакомых – синтетических полимеров, являющихся продуктами нефтехимии: в 1929 году появился полистирол, в 1930 году – полиэстер, в 1933 году – поливинилхлорид (ПВХ) и полиэтилен, в 1935 году – нейлон. В те времена эти материалы считались верхом гламура.

Вторая мировая война способствовала росту этой отрасли, поскольку нефтехимические полимеры использовались во всевозможных сферах – от военных транспортных средств до изоляции радаров. Однако после окончания войны нефтехимическая промышленность столкнулась с таким же перенасыщением, что и нефтяная индустрия. Избыточные нефтехимические мощности позволили создать массовый рынок потребительских товаров из полимеров. Новая продукция наподобие посуды компании Tupper ware и такие материалы, как полиэтилентерефталат (ПЭТ) – это из него сделана пластиковая бутылка из-под вашей любимой газировки, – продемонстрировали, насколько универсальными, полезными и дешевыми могут быть эти новые вещества. Пластик быстро превратился в материал, ставший символом петрокультуры, точно так же, как сама петрокультура стала неизбывно пластичной.

Пластичность, наряду с автомобилизацией, остается решающим аспектом петровласти-энергии (petropower). Кстати, именно поэтому петрокультуре столь сложно противостоять: ведь вам приходится сопротивляться не одному лишь ископаемому топливу, а еще и некоей принципиальной составляющей собственной материальной среды. На сегодняшний день уже 60 % волокнистых материалов, потребляемых в мировой экономике, имеют синтетическое происхождение, то есть производятся из нефти. Вот вам список предметов, которыми, возможно, вы пользуетесь и которые, скорее всего, содержат те или иные продукты переработки нефти: шариковые ручки, футбольные бутсы, мягкая мебель, свитера, лодки, средства против насекомых, велосипедные камеры, кузовы спортивных автомобилей, лак для ногтей, рыболовные приманки, платья, шины, сумки и мячи для гольфа, духи, кассеты, комплектующие для посудомоечных машин, ящики для инструментов, крем для обуви, мотоциклетные шлемы, герметики, вазелин, скотч, игровые приставки, кухонные мойки, антисептики, бельевые веревки, занавески, пищевые консерванты, баскетбольные мячи, мыло, витаминные капсулы, антигистаминные препараты, кошельки, туфли, приборные панели автомобилей, кортизон, дезодоранты, футбольные мячи, шпатлевка, красители, нижнее белье, хладагенты, фильтры, спасательные жилеты, медицинский спирт, изоляционные материалы, лыжи, корпусы телевизоров, ворсистые ковры, изоляционная лента, стойки для инструментов, емкости для автомобильных аккумуляторов, эпоксидная смола, краски, швабры, брюки, противомоскитные средства, масляные фильтры, зонты, пряжа, удобрения, краска для волос, кровельные материалы, сиденья для унитазов, удочки, губная помада, клей для зубных протезов, линолеум, ячейки для кубиков льда, синтетический каучук, наушники, деревопласт, одеяла с электрическим обогревом, глицерин, теннисные ракетки, резиновый клей, бахилы для рыбалки, игральные кости, нейлоновая веревка, свечи, мусорные пакеты, фасадная краска, водопроводные трубы, лосьон для рук, роликовые коньки, доски для серфинга, шампуни, колеса, валики для краски, шторки для ванны, струны для гитары, чемоданы, аспирин, защитные очки, антифриз, шлемы и мячи для американского футбола, навесы, очки – обычные и солнечные, одежда, зубные щетки, емкости для льда, расчески, DVD-диски, кисти, стиральные порошки, ингаляторы, воздушные шарики, палатки, сердечные клапаны, мелки, парашюты, телефоны, эмаль, подушки, тарелки, всевозможные камеры, анестетики, искусственный газон, протезы, бинты, искусственные зубы, автомобили, створчатые двери, бигуди, увлажняющий крем и крем для бритья, кинопленка, мягкие контактные линзы, чашки, вентиляторные ремни, автомобильная эмаль, аммиак, холодильники, зубная паста – а в дополнение к этому списку можно упомянуть еще тысячи полезных вещей. Словом, мало что в современной жизни не имеет связи с нефтью в ее многочисленных проявлениях. «Нефть и ее порождения: скорость, пластик, все прелести капитализма и многое, многое другое – на протяжении всего XX века выступали смазкой как для межличностных отношений, так и для наших отношений с окружающей средой» [Wilson et al. 2017: 15].

Итак, наш путь из прошлого в настоящее завершен. Мир, в котором мы живем, наполнен бóльшим количеством ископаемых, чем можно было себе представить, – эти ископаемые предстают в древних и новых, загадочных и узнаваемых формах. Мы выяснили, как классифицировать их при помощи таких маркеров, как сукро-, карбо– и петро-. Некоторые из этих ископаемых относительно хрупки и инертны. Даже некогда могучий локомотив с паровым двигателем сегодня не более чем музейная диковинка. Впрочем, многие другие – в качестве примеров можно привести градостроительные проекты, в которых приоритет отдается автомобилистам, уйму одноразового пластика и веру общества в необходимость бесконечного экономического роста – принадлежат к той неподатливой массе ископаемых, которая позволяет прогибать будущее под тяжестью прошлого. Кажется, что неуклонно нарастающее изобилие ископаемого наследства должно задушить любую альтернативу, сделать подлинные перемены безнадежными мечтами. Но давайте еще раз вспомним, что у конечных форм нашего развития нет телеологической предопределенности. Для нашей планеты в большей степени характерны экспериментальный распад и восстановление структуры, нежели устойчивость ископаемых форм. Даже самая липкая грязь не может помешать движению вперед.

Небольшое предупреждение: правило номер один для выживания в зыбучих песках – не поддаваться панике. Когда вы начинаете инстинктивно барахтаться, это приводит к разделению твердых и жидких субстанций и способствует тому, что вы погружаетесь еще глубже. Секрет выживания, напротив, заключается в том, чтобы очень медленно и целенаправленно двигаться в определенном направлении. На вашей стороне – выталкивающая сила: при определенном терпении и осторожности вы, по сути, сможете шевелить по поверхности руками и ногами взад-вперед и станете медленно перемещаться вплавь. Выбраться из зыбучих песков – значит познать тину, в которой вы оказались, ее свойства и состав, а следовательно, оценить свои возможности для действия даже в безнадежной, казалось бы, ситуации. Все это означает – обнаружить терпение и цель посреди окружающего ужаса. В конце концов вы убедитесь в эффективности небольших решительных действий и в том, что тина не настолько способна утопить вас, как вы этого опасаетесь.

Второе правило заключается в необходимости знать, в каком направлении вы медленно и неуклонно гребете. Что там – на горизонте, за трясиной сукро-, карбо– и петро-? Мое предположение заключается в том, что конечный пункт назначения содержит приставку «электро-» – хотя имеются и другие возможности. Надежные инфраструктуры электрополитики уже существуют, а движение в направлении слияния энергии и электричества, подстегиваемое климатической катастрофой, стало явным и широкомасштабным. «К всеобщей электрификации!» – так теперь звучит мантра экспертов по климату во всем мире.

Однако сама по себе электрическая инфраструктура неспособна поколебать мироустройство, созданное при помощи сукро-, карбо– и петро-. Если история может хоть как-то указывать на направление будущего, то электрокультура, скорее всего, возникнет под влиянием петрокультуры точно так же, как петрокультура испытала мощное воздействие со стороны предшествовавших ей карбокультуры и сукрокультуры. Уже сейчас многие эксперты требуют строить больше электростанций и электросетей, создавать новые ресурсные рубежи, чтобы электрокультура могла удовлетворить существующие потребности и превзойти темпы развития ископаемых ресурсов петрокультуры, которые достались нам в наследство.

Поэтому электрифицированной петрокультуры будет недостаточно. Чтобы завершить переустройство мира, принципиально порывающее с унаследованной нами траекторией экоцида, потребуется сделать больше – но в то же время и меньше. На помощь придет переоснащение инфраструктур, завещанных нам петрокультурой, для целей, которые не связаны с экспансией и добычей. Лучше располагать тем или иным спасательным средством, чем плыть по течению. В то же время выясняется, что на пользу пойдут переосмысление и перепрофилирование не всех существующих форм – кое-что придется ликвидировать. Чтобы провести границы между сферами необходимого и возможного, стоит более пристально взглянуть на ту самую трясину, в которой мы оказались, – на ископаемую геронтократию, которая стремится удерживать нас на месте.

Глава 3. Ископаемая геронтократия, или Что удерживает нас на месте

Геронтократия также является понятием с долгой историей. Впервые это слово было употреблено в 1828 году – именно в тот момент, когда паровая энергия находилась на пути к победе в борьбе за душу промышленного капитализма. Термин «геронтократия» появился в политическом манифесте, написанном Джеймсом Фази, швейцарским журналистом и политическим активистом, происходившим из семьи гугенотов. Страстный либерал, Фази был обеспокоен тем, что в период Реставрации Бурбонов революционный дух Франции деградировал до состояния «правительства стариков» [Fazy 1828: 11], под которыми он подразумевал прежде всего тех консервативных, богатых и влиятельных парламентариев, которые защищали обломки старого порядка. Как и другие либералы его эпохи, Фази испытывал огромное воодушевление от американского федерализма и британского индустриализма и стремился к возрождению франкоязычной демократии по их образу и подобию. Примерно два десятилетия спустя, когда Фази стал политическим лидером Женевы, его желание осуществилось: при его участии была разработана новая федеральная конституция Швейцарии[11].

Однако в 1828 году притязания на славу для Фази основывались на том, что он привлек внимание к поколенческому характеру политической власти. Можно допустить предположение, что выдвинутые Фази обвинения в адрес геронтократии равносильны тому, что сегодня мы называем эйджизмом. Однако в действительности Фази признавал ценность мудрости старших, пока она занимает место, пропорциональное их положению в обществе. Между тем для молодых людей также требовалось пропорциональное представительство, поскольку именно люди, еще не достигшие пожилого возраста, формируют основную часть трудовых ресурсов нации, а следовательно, понимают «реальные потребности социального организма». Подлинным объектом для критики Фази было вечное монопольное господство какого-то одного поколения: «Что за дух господства охватил это неспокойное поколение 1789 года! Оно начало с укрощения своих отцов, а заканчивает тем, что лишает наследства своих детей» [Ibid.: 5].

Впрочем, за примерами геронтократии не надо ходить столь далеко. Моя академическая карьера начиналась с изучения советского социализма в Восточной Европе. От зарождения до краха большинства социалистических государств этого региона прошел срок, примерно равный человеческой жизни. Возможность для появления государственного социализма в Восточной Европе открылась вместе с революцией 1917 года в России и завершилась после демонтажа «железного занавеса» и Советского Союза между 1988 и 1993 годами. Поэтому, если мы взглянем на политическое руководство Восточной Европы 1980-х годов, то обнаружим определенную закономерность: на каждом шагу нам будут встречаться люди, разменявшие восьмой десяток. Густав Гусак в Чехословакии (род. 1913), Эрих Хонеккер в ГДР (род. 1912), Николае Чаушеску в Румынии (род. 1918), Л. И. Брежнев (род. 1906), Ю. В. Андропов (род. 1914) и К. У. Черненко (род. 1911) в СССР – все они сформировались в рамках коммунистических и социал-демократических движений 1930–1940-х годов. Это поколение выросло с верой в революционные обещания социализма, сражалось с фашистами до и во время Второй мировой войны, а затем помогало строить на обломках войны новые социалистические государства. Эти люди воспринимали государственный социализм в качестве бастиона против фашизма и западных капиталистических государств, которые они подозревали в постоянном балансировании на грани фашизма.

В центре моих исследований находилась бывшая ГДР. Молодые восточные немцы нередко рассказывали мне о разнице между теми людьми, для которых ГДР была делом всей жизни, – к ним относились не только искренне верившие в коммунистическую партию и государство, но и диссиденты, стремившиеся к более совершенной версии социализма, – и теми, кому просто случилось родиться в этой стране (hineingeboren) и кто в целом ощущал отчуждение от политических идей и институтов, созданных старшим поколением. Этот поколенческий раскол между теми, кто был вовлечен в политическую культуру государственного социализма, и теми, кто все больше воспринимал ее как нечто бессмысленное и угнетающее, объясняет тот любопытный феномен, что вплоть до самого краха государственного социализма многие жители Восточной Европы полагали, что он будет существовать вечно. Правда, когда его коллапс наконец наступил, очень многие не слишком-то удивились. Вот как мой друг А. В. Юрчак описывал собственную юность в Советском Союзе в 1980-х годах:

Для описания того, что происходило в политической культуре позднего социализма, Юрчак ввел собственный термин «гипернормализация». Это понятие обозначает процесс обратной связи, посредством которого происходит рекурсивная интенсификация норм политической культуры, в особенности политической коммуникации. Для примера предположим, что политическая элита принимает решение, что наиболее авторитетными политическими высказываниями являются развернутые технические описания и обильное употребление существительных. Примерно это в действительности и происходило в последние десятилетия социализма. Выяснение, с чего все это началось, уведет нас в сторону от основной темы, поэтому достаточно сказать лишь то, что у политической элиты было представление, будто технические термины транслируют ощущение научного превосходства над миром. Проблема заключалась в следующем: как только эта норма была утверждена как самоцель, политические акторы попытались ее превысить, наполняя свои заявления терминологией все более технического характера, в результате чего в этих высказываниях осталось чрезвычайно мало смысла для тех, кто не принадлежал к элите. Эта повторяющаяся петля обратной связи и представляла собой гипернормализацию. Юрчак предлагает такое понимание того, почему она возникла: «Парадокс авторитетного дискурса… теперь стал проявляться на биополитическом уровне, как парадокс между ощущением неизменности советского символического режима и явным биологическим старением его живых авторитетных символов» [Там же: 500]. Иными словами, по мере того как правящий класс социалистических государств доживал свои последние годы – к началу 1980-х члены советского Политбюро умирали в среднем раз в полгода, – все больший акцент делался на детальном сохранении политических ритуалов и рутинизации политического языка, доходившей до абсурда. Все это представляло собой одну из составляющих совершенно самоубийственной попытки этих людей обессмертить свое политическое воображение. Определение «самоубийственный» появляется здесь потому, что фактическим результатом гипернормализации стало обессмысливание политического языка. Политическая коммуникация во многом стала аутореферентной и клишированной. Верность идеологическим ископаемым восторжествовала над изначальным смыслом политики – управлять динамичным социальным миром и совершенствовать его.

[7] Альберт Поуп (1843–1909) – американский предприниматель, в конце XIX века наладивший крупнейшее производство велосипедов в США под маркой Columbia; Поуп также активно пропагандировал велосипед как средство передвижения и развитие велосипедной инфраструктуры. В 1896 году он начал производство автомобилей (в том числе с электрическим двигателем), однако это направление бизнеса оказалось неудачным, и в 1907 году Поуп был вынужден объявить о банкротстве. – Примеч. пер.

[8] В сфере военной техники этот переход состоялся еще во время Первой мировой войны. Наиболее известным сюжетом, связанным с победой нефти над углем, был перевод военно-морского флота Великобритании на жидкое топливо, реализованный под руководством первого лорда Адмиралтейства Уинстона Черчилля. – Примеч. пер.

[9] Имеется в виду американская рождественская традиция, когда непослушным детям Санта-Клаус оставляет в чулке вместо подарка кусок угля. – Примеч. пер.

[10] Галалит – пластмасса, получаемая при обработке казеина формальдегидом, которая применяется для изготовления пуговиц, гребней, ручек, рукояток для зонтов и тростей, а высококачественные сорта – для имитации слоновой кости, янтаря и рога. – Примеч. пер.

[11] В ходе конституционной реформы 1848 года, когда Фази был представителем от Женевы на Швейцарском сейме, было введено всеобщее прямое избирательное право, и Швейцария превратилась из союза кантонов в более централизованное государство. В дальнейшем вплоть до 1861 года Фази каждый второй год регулярно избирался членом Правительственного совета и президентом Швейцарии (конституция страны запрещает исполнение этих обязанностей в течение двух лет подряд). – Примеч. пер.